эпизод недели: dying to live
пост недели:

Розария себе врет и ненавидит себя за это. Она знает, что Альбериха что-то связывает с алхимиком, у неё уши и глаза повсюду. Она как чертова гончая чует запах интриг и предательства, им пронизан весь этот блядский город, сладковатый аромат переспевших яблок и закатников, гниющих в траве. Но из-за дыма нотки исходящие от Кэйи практически не чувствуются, а потому она всегда закуривает вторую. читать далее

    shakalcross

    Информация о пользователе

    Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


    Вы здесь » shakalcross » фандом » underneath the scars


    underneath the scars

    Сообщений 1 страница 30 из 39

    1

    underneath the scars
    кейго таками ✦ тойя тодороки
    https://forumupload.ru/uploads/001b/29/0d/295/287268.png


    I still find it hard to breathe


    Отредактировано Dabi (2022-06-01 09:22:44)

    +3

    2

    Реальность превращается в один непрекращающийся кошмар. У него нет никакого повторения, нет начала и конца. Как будто их всех просто скинули в чистилище. Мазнули по горизонту чем-то неразумно острым, вскрыли брюхо привычному миру и впустили в жизнь мир искажённый, полный боли, крови и смерти.

    Для Кейго Таками мир был особенно неприятен. Может, больнее было от того, что он всего этого ждал. Может, от того, что остался жив в итоге. Надо было сдохнуть там, под завалами. В огне обиженного, разбитого и уничтоженного Даби, который прекрасно знал тоже, чем всё это закончится.

    Давно, интересно, знал? Назвал по имени.

    Горло стягивает болью не от того, что он сжёг себе всю гортань, надышавшись огнём и дымом — от воспоминаний, тяжёлых мыслей, попыток додумать а что, если. Каждый такой виток приводит к неутешительным попыткам отвлечься. Отвлекаться выходит только переработками, отсутствием сна и непрекращающимися ворчаниями целителей.

    Больнее всего от осознания горького факта — он скучает. Скучает настолько погано, что едва давит желание наведаться в Тартар и взглянуть Даби в лицо. Взглянуть в лицо Тойе Тодороки, имя которого Старатель теперь боится услышать и вздрагивает даже тогда, когда его произносит юный Шото.

    И вот он здесь. Уставший. Злой. Спрятавшийся от этих в раз повзрослевших школьников, от Старателя с потемневшим, серым взглядом, от тех, кто едва очнулся в госпитале. От тех, кто так и не очнулся. От самого себя, если уж на то пошло.

    Отпирая дверь квартиры, в которой не был так давно, Кейго не может выбрать, что же сделать первым — схватиться за нож, вызвать Старателя, запереть дверь обратно и больше никогда сюда не возвращаться. Он знает, что Даби там, в сумраке предрассветного дня. Знает, потому что успел заметить отсвет в окне на подлёте. Знает, потому что чувствует — как можно почувствовать только гарь, опасно разлившуюся в воздухе.

    Эгоистичная боль окрашена разными красками — все, как на подбор, бледные, выцветшие, вымаранные серым. Они не виделись так долго — и лучше бы не виделись никогда. Лучше бы Таками не встречаться тогда с Даби, не поддаваться совершенно идиотскому порыву, не полагаться на свою харизматичность и на узость собственной задницы. Провалить задание с самого начала. Выдать себя с головой. Сдохнуть, потому что без тех ценных сведений, которые он умудрился добыть, они бы, пожалуй, проиграли. Это был бы такой лёгкий выход.

    Судьба распорядилась иначе.

    Перешагнув порог и закрыв за собой дверь, Таками ненадолго замирает в коридоре. Улыбается. Тянется пальцами к лицу, натыкаясь на кислородную маску, морщится недовольно — пришлось надеть её, потому что после выступления перед СМИ говорить пришлось много и долго. От горла, по ощущениям, ничего не осталось.

    Даби — Тойя — встречает его бледным призраком на пороге спальни. Их разделяет гостиная — пространство до ничтожного малое и такое бесконечно большое, что кажется, будто они никогда его уже не преодолеют. Так и останутся в десятке шагов друг от друга.

    На Даби — Тойе — его одежда, растянутая домашняя футболка, штаны, едва держащиеся на бёдрах и висящие мешком. Даби выглядит неживым, бледной копией себя самого. Выжжено-белые пряди болезненно впиваются в зрачки, добавляя раскалывающейся голове неприятностей.

    Таками, чуть качнувшись вперёд, остаётся стоять на месте.

    — Тебе мало было? Решил себя или меня добить? — собственный голос звучит до отвратительного глухо, сухо и безэмоционально, словно это были и не вопросы вовсе, а лишь факт, который осталось подтвердить.

    Пожалуй, он соврёт самому себе, если скажет, будто не ждал этой встречи. Может, не здесь, не так, не при таких обстоятельствах. Но точно что-то такое воображал, едва услышав про разгром Тартара — тюрьму вывернули наизнанку, разбросав по Японии весь тот яд, что она в себе копила.

    И всё-таки — это до невообразимого больно. Слабый страх отмечен чувством вины, покрыт сверху болезненной ненавистью и горькой едкостью тоски. Таками хочется этими чувствами удавиться, чтобы за порог этой квартиры не выйти больше никогда.

    +1

    3

    Он знал всё с самого начала - с первой минуты, когда увидел знаменитого героя Японии в грязном ангаре в доках. С того самого момента как он, лучезарно улыбаясь своей самой телевизионной улыбкой, шагнул в круг света. С того самого момента, как изо рта полилась сладкая лживая трель. Это было очевидно как дважды два. Как смена дня и ночи. Как свежие ожоги на собственной коже. Это было очевидно настолько же, насколько и больно.

    А больно было адски. Так больно было только гореть заживо много лет назад. Хотелось сгореть ещё раз - выжечь из себя чёртово отчаяние, гнев и детскую обиду. Я почти поверил - хотелось бы закричать с бравадой, но Даби заставил себя верить герою, откинул в самый дальний угол все факты, все подозрения. Подумал, что сможет это контролировать. Это - нелепую, детскую надежду. Это - тягучее чувство в груди, обернувшееся с ног сбивающей болью.

    Лучше бы один из них умер. Даби знает, что постарался для этого паршиво - не дожег птичку несмотря на захлестнувшую ярость. Не дожег себя несмотря на трогательное воссоединение с семьёй - лицо отца почему-то не принесло ожидаемого удовлетворения. Разрушенная под ноль репутация тоже. От выданных тайн Кейго Таками на языке вовсе горчило - в горле застрял то ли тошнотворный ком, то ли слёзы.

    Лучше бы один из них умер. Или сгнил бы в Тартаре - Тойя действительно сдался, позволил себя схватить. Выжег из себя все силы - но не стал добиваться блядского плюс ультра. Не раскаяние. Жест отчаяния. Но Томура вскрыл самые охраняемые тюрьмы Японии с пугающей лёгкостью - не позволил запереть(ся) в одиночной камере, напомнил о великой миссии.

    Он мог бы пойти с Шигараки - он должен был пойти с Шигараки. Так, чтоб за каждым их шагом оставался пепел и прах. Чтобы всю страну - весь мир - вверх дном. Но квартира Ястреба пахнет как дом, и от этого хочется спалить всё здание. И себя вместе с ним. И его. Его тоже спалить. Добить. Дожечь - чтобы в этот раз синее пламя было той самой температуры, от которой обугливаются кости, а не только перья.

    - Ты отделался всего лишь крыльями, - его любимыми крыльями. Даби давит из себя угрожающее спокойствие, прячет ладони в карманах чужих спортивных штанов. И собственные пальцы сжимает так, что белеют костяшки, что расползается под скобами кожа. - Конечно мало, Кейго.

    Ему бы хотелось назвать его по имени при других обстоятельствах - в другой жизни, где птица сам ему скажет всё, где они снова и снова будут засыпать в жарком тесном коконе из перьев, переплетаясь в объятиях. В другой - в той, что он сжёг. В этой Даби говорит имя почти с издевкой - давит из себя презрение всеми силами, потому что иначе просочится горечь слишком солёных слёз. Тех, которыми он в этой жизни заплакать не сможет при всём желании.

    Злодей делает шаг - не становится ближе. Еще один. Еще несколько - замирает рядом с диваном, упирается в него руками. Не прожигает обивку только чудом - потому что с упорством смертника жжёт мыслями свою душу. Что говорят тем, кто залез в штаны - в сердце - и предал доверие? Даби знает обидную правду, что герой доверия не предавал - потому что верен был с самого начала тем, кто ждал от него козыря против Лиги. Комиссии. Геройскому сообществу. Не Фронту. Не Шигараки. Не Даби.

    - Поделишься свежими новостями о героях по старой памяти, пташка? - от былого прозвища тошно настолько, что Даби вжимает голову в плечи. - Так сказать, последнее слово перед кремацией.

    В другой жизни ему стало бы лучше, добей он птицу - в той, в которой чертов школьник с птичьим клювом не спас своего наставника. В той, в которой он сам выжал из своей причуды ту самую, кремирующую температуру. В другой жизни - а в этой у Даби скребет больно под рёбрами.

    +1

    4

    Надеть маску вновь после того, как снял её и показал всем своё лицо — жест слабости. Оказывается, тяжело, когда из поддержки — только ты сам. Некому раскрыться до конца. Некому рассказать, от чего же на самом деле так тяжело дышать. Некому рассказать, что распирает не только зуд в хребте, но и монотонные, приливные спазмы внутри черепной коробки.

    Если он умрёт здесь, спокойно приняв сжирающее пламя, будет ли это актом эгоизма? Будет ли это жестом усталости, помноженным на желание разделить свои последние минуты — с ним?

    Таками пристально следит за Даби, который подходит ближе. Тот движется так, словно каждый шаг даётся ему с большим трудом. Всё ещё не восстановился?.. В Тартаре, кажется, должны были позаботиться обо всех его физических проблемах, он видел отчёты. Но всё же…

    — Тебя интересует что-то конкретное? — отвечает медленно, заполнив паузу между фразами шумным вдохом. Снимает маску — эта легче, чем первая, без проводов, подключенного баллона с кислородом, делает жизнь капельку проще. Но всё равно сухой воздух тут же царапает глотку, заставив поморщиться. — Мидория постепенно превращается в маленького юного монстра. Твои люди… — короткий сухой кашель вламывается в лёгкие, сжимая грудную клетку острым спазмом. Таками утирает рот запястьем, облизывает сухие губы. Продолжает глухо и тише: — Никак не могут его поймать. Ты разве не в курсе? Что же случилось? У тебя были такие грандиозные планы.

    Страх всё же сжимает где-то под рёбрами. Но не за себя — это остаточное, гадкое чувство, словно послевкусие сразу после того, как проблевался. Страх, который он не дал себе возможности испытать, когда очнулся в больнице и постепенно узнал новость за новостью. Страх, который волной, с процентами, нагоняет сейчас. Едва отросший ёжик волос на загривке становится дыбом, стоит только на мгновение вернуться мыслями к тому, что произошло, пока он болтался между жизнью и смертью.

    Не странно. Уже привычно, так больно, горько — он всё ещё боится его потерять, хотя, по факту — потерял давно, ещё тогда, когда попытался отдалиться в самом конце. Когда огрызался, делал себя виноватым во всём, избегал ту последнюю неделю перед глобальной операцией.

    Качнув головой, Кейго отворачивается, бросая маску прицельно на диван — матовый пластик, качнувшись, переваливается через край, свалившись на пол.

    В сухом, едва поджившем горле скапливается ком, заставляя сглотнуть неприятный, болезненный спазм. Таками закрывает глаза, опускает голову, трёт большим пальцем бровь, пытаясь удержать всё то, что удавалось сдерживать и прятать за стеклянными внутренними границами всё это время. Эту больную, намертво вцепившуюся в одного конкретного человека любовь, которая отдавала чем-то затхлым на вкус. Любовь, которая оказалась не придумкой и не защитным механизмом, а чем-то глобальным, невероятно пугающим и восхитительным одновременно. Чем-то, что он не мог себе никак позволить — и всё-таки поддался.

    — Я ужасно спать хочу, — говорит, прервав начало чужой фразы. Не молчит после только потому, что если смолчит — глаза предательски намокнут, голос предательски дрогнет. Нет. Не сейчас. Уже слишком поздно лить слёзы. — Или проваливай, или убей. Обещаю особо не сопротивляться, — едва отросшие, по-смешному мелкие и пушистые маховые крылья, слегка перевалившие длину в ладонь, топорщатся на короткий миг над плечами и тут же опадают.

    +1

    5

    Птица держится молодцом - почти так же хорошо, как на пресс-конференции с официальными извинениями. Даже лучше, чем на пресс-конференции. И от этого сердце стискивает холодными пальцами. Даби хотел бы увидеть слабость, хотел бы увидеть истерику - хотел бы понять, что ему тоже больно. Хотел бы продемонстрировать свою слабость в ответ. Не играть опасного злодея - хотя бы перед Ястребом. Тот и так знает прекрасно все грани злодейства Даби. Какие-то он видел собственными глазами, когда синее пламя с ревом срывалось с пальцев. О каких-то услышал из треклятой записи, пущенной по всем телеканалам, для всех ушей.

    Даби опускает взгляд, смотрит на собственные руки - знает, что стоит отцепиться от обивки, и пальцы разобьёт крупной дрожью. Он весь держится на честном слове - на звенящей злобе и обиде. На глупом желании увидеть Кейго. Тогда почему же в итоге не смотрит на него? Изучает собственные выползшие за границу скоб шрамы. Свежие, воспаленные алым - в Тартаре честно пытались сгладить последствия саморазрушительной причуды. Даби им попросту не дал - боль в расползающихся ожогах с успехом отвлекала от боли внутренней.

    Всё было очевидно каждому, кто имеет глаза. Всё было очевидно самому злодею - эти попытки отмахнуться, отдалиться. Но он позволял себе обманываться - заставлял себя обманываться. Ястреб просто устал, он просто завален работой. Они оба завалены работой, и работа Даби множит сваленные на героя дела. Он лжет-лжет-лжет себе снова и снова в надежде продлить всё то неправильное, что случилось между ними.

    Стоило понять все знаки, не встречать его на поле боя. Обманываться до последнего, до самого последнего момента. Чтобы потом дать Кейго шанс соврать снова. Но нет - он нашёл его, он вскрыл всю ложь как гнойник тупым ножом. Пустил ему-себе кровь. За собственную обиду, за собственные преданные ожидания. За собственные пустые беспокойства о его жизни.

    Вот и сейчас - птица вот-вот закашляется обожженной его причудой глоткой, а Даби насильно держит себя на месте, прикусывает язык. Только бы не спросить, только бы не спросить, как Кейго себя чувствует. Ответ очевиден - паршиво.

    - Знаешь, как-то не было времени поинтересоваться у своих, как идут дела. Посмотрел на разрушенный Тартар и поспешил по своим делам, - к тебе. Даби выпрямляется медленно, чувствует, как натягиваются болью новые шрамы - недостаточно больно. Должно быть больнее. Каждый шаг к Ястребу он вышибает из пальцев синие искры. И никак всё не зажжет целое пламя. - Мои планы пошли немного... не так.

    Он затыкается, перебитый чужой усталостью - замирает в двух шагах от Кейго. Чем ближе, тем больнее, тем отчаяннее скребет под рёбрами. Его действительно надо добить. Добить за всё сделанное. И за не сделанное. Вместить на нём всю злобу. И всю любовь.

    - Ты действительно слишком быстрый, герой. Слишком быстро стремишься сдохнуть, - руки пиромана тянут его за отвороты пиджака. - У меня вот в планах было развлечься по старой памяти. В последний раз, - он впечатывает птицу в дверь силой с нелепой надеждой сломать отросшие крылья. Красные перья вызывают облегчение. И злость к самому себе. Он не лишил его крыльев. Он не смог его лишить даже крыльев. - Ну же, теперь ты можешь сопротивляться. Теперь не нужно подставлять задницу ради дела!

    В голосе сквозит истерика. Руки всё же дрожат мелко.

    +1

    6

    Горячая близость — во всех смыслах горячая — заставляет напускную отстранённость с треском разойтись по швам. Это — тоже больно. Ястреб не контролирует каждую свою реакцию, смотрит на Даби — впервые за долгое время так близко — широко распахнутыми глазами, сжимает пальцы в кулаки, чтобы не вскинуть руки и не попытаться оттолкнуть. Проще — пересиливать себя и давить каждую ответную реакцию, чем бездействовать. Да, намного проще. Так остаётся меньше пространства для мысленных манёвров — он не думает о том, что это всё ещё те губы, которые ему так нравится целовать и трогать кончиками пальцев; всё ещё то лицо, которое так приятно и привычно обнимать ладонями, пусть даже шрамы и стали заметно больше. Это всё тот же Даби — Тойя — которого он знал всё это время. Тот же — и всё же немного другой.

    Каким бы он был, если бы они не встретились тогда? Если бы встретились, но не втёрлись так друг к другу в доверие и под кожу? Чем бы стала история? Кто из них умер бы первый?

    Кейго еле слышно выдыхает «соболезную» — слово теряется в громком выдохе, когда спина встречается с поверхностью. Крылья неприятно выворачивает не под самым удобным углом, по хребту вверх выламывает судорожной болью, Кейго на мгновение слепнет, чтобы, проморгавшись, в следующую секунду увидеть Даби ещё ближе. Хватит всего пары движений, чтобы притянуть его ближе, поцеловать, попытаться поцеловать, стереть расстояние между ними до понятного, знакомого минимума. И сгореть в синем пламени — должно быть, так будет встречена эта больная, совершенно идиотская инициатива.

    Кейго улыбается дрожащими губами, раскрывает их, чтобы ответить, но лишь выдыхает. Слова складываются в осмысленное не сразу, проходятся колючей щёткой по нутру.

    — Спешил ко мне? Лестно, — дрожи в голосе не слышно лишь потому, что Таками говорит тихо. Опасается, что эта дрожь не только сдаст с головой всю внутреннюю бурю, но и надломит его окончательно.

    Презанятная будет картина — пироманьяк, который не понёсся снова пользоваться силами Шигараки и Лиги, чтобы отомстить отцу и уничтожить свою семью, а вместо этого заявился в квартиру бывшего любовника; этот самый любовник — птица с выжжеными крыльями и оскудневшим из-за непрекращающейся, зудящей головной боли словарным запасом. Птица, которая падает в ноги своему неудавшемуся убийце.

    Это всё ещё любовь или уже больная, раскуроченная и подгнившая привязанность?

    — Выберу вариант «не сопротивляться», — улыбается чуть откровеннее, но всё ещё бледно по сравнению с привычной эмоцией. Страх наваливается мелкими волнами, нечёткий, бессвязный, в расфокусе, словно всё нутро никак не может определиться — бояться следует ситуации в целом, последствий или Даби?

    Он смог бы уже вызвать подмогу.
    Дважды. Может, трижды.
    Ещё там, на пороге, когда понял, что дома он будет не первым гостем. А первый всё ещё тут, затаившийся, словно оголодавший хищник.

    — По старой памяти, — добавляет увереннее, но так же тихо; тянется руками вверх, расстёгивает пуговицы рубашки — медленно не потому, что издевается, а потому что пальцы едва слушаются. — Или ты предпочитаешь, чтобы я просил о пощаде и вырывался? Попытался ударить первым?

    Отредактировано Takami Keigo (2022-05-25 21:53:50)

    +1

    7

    Хочется притянуть его к себе ближе - как можно ближе. Привычным простым жестом, которым он притягивал его к себе за летную парку столько раз, чтобы поцеловать, мазнуть языком по губам - чтобы просто уткнуться носом в висок и понять, что мир может пахнуть не только пожаром и кровью. Кейго пахнет настолько знакомо, что это даже больно. Вот бы просто уткнуться лицом в светлую макушку - но Даби лишь с силой встряхивает его, впечатывает в стену снова.

    Это действительно истерика. Внутри него всё дрожит, скручивает вихрем эмоций, которые едва-едва находят выход. Даби стискивает зубы до привкуса крови лишь бы не сказать птице, как он к нему спешил. Сбежал - в буквальном смысле сбежал от Шигараки. Или от того, кто раньше был Шигараки. От знакомого ему босса там осталось так мало, что это лишь подстегнуло бежать быстрее. Бросил скупое "надо закончить дело" Спиннеру. Но вот стоит перед незаконченным делом и не знает - убить или поцеловать. Кричать от ненависти или от любви.

    Было ли хоть что-то между ними настоящим? Даби хочет спросить, но лишь упрямо поджимает губы, не отрывает глаз от измученного лица героя. Мажет взглядом по уползающему в воротник шраму - почти радуется, что шрамы всё же остались. По отметине за всё, во что Тойя поверил. И в чём снова винил только Ястреба. По отметине за поцелуи, которые горячее его собственного пламени. За объятия, в которых не мучили кошмары. За солнечные улыбки, от которых сейчас осталась лишь тусклое напоминание.

    — Дурная птица, — Даби почти рычит ему в лицо. Отпускает пиджак - лишь для того, чтобы сжать чужие дрожащие пальцы. Не позволить расстегнуть и единственной пуговицы. Он стискивает чужие ладони с силой. Обжигает, но не пламенем, а его отголоском на стыке скоб, одинокими искрами. Еще сильнее, до боли в собственных пальцах, прежде чем отпустить, отступить на шаг назад. — Дурная суицидальная птица.

    Он бы действительно предпочел, чтобы тот вырывался. Нет, не молил о пощаде - Кейго для этого слишком сильный. И слишком гордый. Но лучше бы вырывался. Лучше бы вызвал наряд полиции, вызвонил толпу героев. Да хоть чертову группу захвата из Тартара. Он ведь не таился - намеренно включил свет в каждой чертовой комнате, намеренно обозначил себя. Лучше бы Ястреб сбежал. Или попытался бы ударить первым.

    — Да почему же ты не сопротивляешься?! Какая тебе выгода теперь? Прошу, скажи, что ты просто тянешь время, пока не подтянется подмога. Иначе я начну думать, что выжег тебе мозги, а не перья, — еще шаг назад. Даби зарывается пальцами в собственные белые волосы, дергает злобно за пряди.

    Хочется то ли выть, то ли материться. Хочется сделать что угодно, чтобы заставить птицу поджать едва отросшие крылья и сбежать. Оскорбить. Ранить. Унизить. Но пламя предательски не разгорается, стоит лишь подумать о том, чтобы направить его на героя. Не подбираются болезненные, обидные слова - хотя на красноречие никогда не жаловался. Не поднимается рука даже сделать то, что уже однажды сделал без капли сомнения - от одной мысли воспользоваться Ястребом поперек горла встает тошнотворный ком.

    Как можно пользоваться тем, кто давал тебе всё добровольно и с таком желанием?

    — Я тебя... — ненавижу-ненавижу-ненавижу. Он пятится вновь, оседает тяжело, шумно перед диваном - где-то поперек спины остро режет болью растревоженных еще влажных ожогов. Ненавижу - за каждую улыбку, за каждое ласковое прикосновение. За то, что месть так и не принесла того облегчения, на которое злодей рассчитывал. Месть вообще ничего не принесла кроме горечи и опустошенности. Голос проседает до дрожащей хрипоты, до чуть слышного шепота. Даби прячет лицо в ладонях, силится сказать о всей кипящей ненависти. — ...люблю.

    Люблю - за вывернутую наизнанку душу, за сломанные планы. За самую невыносимую боль. За отчаяние, заставившее угодить в Тартар. Он давит на собственные скулы, на скобы, удерживающие уродливую пародию на улыбку на лице. Силится сказать еще что-то. Или хотя бы повторить громче. Но никак не может.

    Простое слово режет глотку, будто бритвенное лезвие. Он выплевывает, вываливает свои чувства перед Ястребом как нечто уродливое, недоношенное. Надеется, что это окажется последней каплей. Последним - после чего герой не сдержит насмешки и отвращения. Последним - после чего сбежит.

    +1

    8

    Хотелось ответной, какой-то такой же реакции — такой же, как нарисовало воображения. Огня в ладонях, огня на собственной одежде; заново спаленных крыльев, запаха гари, запаха горящей плоти. Хотелось ударов, боли, обвинений тяжелее и жёстче. Вместо этого Даби…

    …не даёт ему раздеться. Останавливает, сжимает пальцы до боли — Кейго смотрит на него, как на призрака, а ведь он, и правда, похож на призрака. Смотрит до рези в глазах, смаргивает — и не обнаруживает уже рядом.

    Теперь Даби — Тойя, как привыкнуть? надо ли привыкать? — отходит, пятится, словно призрак тут не он, а птица с перебитыми крыльями. Отходит и несёт какую-то очень осознанную, до боли логичную чушь. Кейго хочется спросить в ответ — ты чего городишь? какая подмога? подмога для кого? чтобы помогли добить меня?

    Не смеётся только потому, что прикладывает к этому усилие. И удивляется — от того, что Даби теперь пытается быть дальше от него. И истерика, кажется, больше у него, чем у Таками, который на в своём закрытом доме, в доме, о котором знала только председатель, обнаруживает преступника номер два.

    Ну какой же бред. Герой номер два, преступник номер два. Один из самых разыскиваемых — опускается мешком с костьми на пол его гостиной, хватается за волосы и за лицо, будто пытается то ли унять сухие рыдания, тот ли подстегнуть.

    Кейго горько, горечь оседает на корне языка и разливается ядом по венам. Хочется сплюнуть, но в горле предательски сушит. Он проклинает свой великолепный слух. Мог бы сделать вид, что не услышал, но такое никак не скрыть. Особенно такое. Мог бы переспросить — и наверняка услышал бы другой ответ.

    Нет. Нет нет нет. Это бред какой-то. Они оба поехали крышей. Он был уверен — он так надеялся! — что Даби возненавидит его. Захочет растерзать на мелкие кусочки. Как минимум — не захочет больше видеть. Придёт, чтобы добить. А не чтобы… сказать то, чего они не могли сказать друг другу за прошедшие полгода ни разу. Ни действиями, ни словами. Ни одного ёбаного раза.

    Стоило пройти через всё это — и получить признание, о котором даже в самых стыдных и мокрых снах не мечтал. В тех, где нет места войне, разногласиям, где никто не прячется в тени и по грязным переулкам.

    Кейго душит в себе порыв броситься перед Даби на колени. Он мечется десяток секунд, не сходя с места, а потом всё же отмирает, запирает входную дверь, проходится по комнатам, добирается до каждого выключателя; квартира погружается в мрак, не разбавляемый даже светом с улицы — взошедшую луну заволокло тучами, а уличные фонари в этом районе не горели уже несколько дней.

    Кейго, помедлив, стягивает с себя всё же пиджак и падает на диван, расстёгивая верхние пуговицы рубашки. Надеется, что дышать станет легче, но нет. Легче не становится. Между ним и Даби каких-то смешных полметра, ощущаемые пропастью.

    Кейго сухо сглатывает.

    — Знаешь, я планировал, что один из нас всё-таки умрёт. И не придётся объясняться. Полгода безудержной шпионской любви и красивая смерть на поле боя. Правда, в план немного не входила смерть от твоих рук, но так, наверное, было бы даже приятнее, — горло неприятно сжимается, приходится делать паузы на осторожный вдох после каждой фразы; его голос звучит отвратительно и непривычно, сухо, надтреснуто. — Да и объясняться с тобой — в планы не входило, я наивно надеялся, что мы больше никогда не увидимся… вот так, — добавляет чуть тише, трёт ребром ладони глаза и недовольно хмурится, понимая, что стирает с кожи влагу. Всё-таки не сдержался. Запрокинув голову, Кейго слепо пялится в пустой потолок. Думает — я люблю тебя. — Я думал, всё это закончится где-то после первой встречи. Но оказалось, что я слишком жадный… Не включай больше свет, об этом месте не должны знать как можно дольше, — говорит, закрыв глаза и надеясь, что они не ударятся в долгие обсуждения происходящего.

    Всё-таки, хотелось бы поспать. Хоть немного.
    Горячая и солёная капля доползает до самого подбородка. Кейго бездумно слизывает её, тут же утирая щёку ладонью.

    +1

    9

    Почему он не бежит? Почему не срывается в смех и упрёки? Почему не тычет его носом в нелепость признания? Даби готов высмеять сам себя. Это - не любовь ведь. Любимым людям не причиняют столько страданий. Не насилуют, не грозят убить. Не пытаются уничтожить самое дорогое для любимого человека - а он действительно в какой-то момент надеялся, что выжженные крылья больше не отрастут, что никто больше не коснётся перьев, не зароется пальцами в мягкий пух. Любимых не пытаются бросить в самую пучину отчаяния. Или...

    Пожалуй, опыт его семьи подсказывал, что любовь - понятие извращенное настолько, что именно такого проявления и стоило ждать от одного из Тодороки. Старатель, наверное, тоже глубоко уверен, что любит своих детей. Что сделал всё из любви. Тойя тоже делает всё из любви - причиняет герою раз за разом упрямо боль.

    Кейго словно всё понимает. Принимает его искалеченные, неправильные чувства - и в другой момент Даби был бы, наверное, даже рад, что оказалось так просто. Но на деле - ничерта не просто. На деле только ещё больнее. Хороший, до чего же, блять, хороший - настоящий герой. И настоящий предатель. Хочется выть. И рыдать - но рыдать он не может лет с шестнадцати, лишь давит пальцами ещё сильнее на скобы, чувствует, как под ними расползается влажное липкое пятно.

    - Я проебался, пташка, - голос хрипит шёпотом. Собственное вечно сухое и обожженое причудой горло ощущается только сейчас - будто впервые - рядом с Кейго, которому каждое словно даётся с трудом. Даби замолкает, убирает неспешно от лица ладони. На кончиках пальцев осталась смазанная кровь. - Тысяча. Тысяча двести градусов. Чтобы остались только крупные кости и, может, зубы. Чтобы превратить человека в обугленное неопозноваемое месиво.

    Он не заканчивает фразу, умолкает. Как подобрать слова, чтобы объяснить простое - я не смог тебя сжечь. Каждое объяснение звучит в его голове нелепым, мерзким оправданием собственной слабости. Очередной собственной слабости. Жёг словами и огнём, чтобы сделать больно - не убить. Пытался лишить крыльев, чтобы сделать больно - не убить. Пытался убить себя - чтобы не убивать его. Между пальцев коротко вспыхивает пламя, лижет остатки здоровой кожи до ярко-алого, спешащего надуться влажного ожога.

    Ладонью нашаривает слепо Ястреба - цепляется аккуратно за выглаженные брюки. Быть близко к нему больно. Настаивать на близости не хочется вовсе - любой контакт кажется роскошью, которую нужно заслужить, на которую нужно вымолить разрешения. Лишь так, пальцами за краешек ткани.

    - Вызови кого-нибудь. Кого угодно, блять, хоть чертового Старателя. Я даже честно постараюсь никого не убить, - ком в горле сглатывается с трудом, с болью. Кажется, было бы проще, сохрани он способность разрыдаться. Было бы легче всё же размазывает по лицу сопли и слезы, а не глотать тревожное и мучительное чувство, которое никак не находило выхода. - Кого угодно. Никто даже не задумается, что я тут делаю. Кейго, не будь ты безмозглой птицей! Я ведь могу тебя убить...

    Не может. Не может, как бы не пытался. Сам признался в этом, показал беспомощность так, будто герой не воспользуется этой слабостью. Вручил себя ему - вместе с недогоревшим телом, с искалеченной душой. Что угодно - хоть выбрось. Лишь бы не было так невыносимо больно.

    - Пожалуйста, Кейго.

    +1

    10

    Кейго глухо смеётся в ответ, чувствует слабую хватку на штанине и не находит в себе ни сил, ни желания руку сбросить. Подаётся вперёд, почти укладывается грудью на колени. Голова от резкой смены положения отзывается мутной, ядовитой болью, словно внутри перекатывается здоровенный ртутный шар.

    — Ну извини, — выговаривает по слогам, упираясь взглядом в висок, во всклокоченные светлые пряди, в линию скоб на щеке, измазанную кровью. — Ты охуительно проебался, Даби. Я тоже. Мы с тобой большие молодцы.

    Возможно, та боль, что они причинили друг другу, равнозначна, пусть и находится в разных плоскостях. Кейго — предатель, потоптавшийся и по своим, и по чужим чувствам. Даби — практически лишивший птицу самого дорогого. Надежды на то, что что-нибудь можно вернуть, оставалось мало. Маленькая эгоистичная часть Таками истерично вопила. Разобраться в этих слышных ему одному воплях никак не получалось.

    У Даби — Тойи — горячая и чуть влажная рука — шрамы как будто свежие, полученные недавно. Кейго касается еле-еле, кончиками пальцев, задевает костяшки, пробивающие кожу скобы. Накрывает ладонью запястье, жмурится от иррационально задушившего в раз облегчения. Впрочем, оно тут же сходит на нет, уступив место едкой вине.

    — Я не буду никого звать. Ты можешь уйти сам. Агентство Старателя достаточно легко найти. Да и сдаться сейчас — проще простого. Но я за тебя этого делать не буду, — говорит почти шёпотом, поглаживая пальцем выступающую на худом запястье косточку. — Если сейчас сюда кто-нибудь заявится — мне придётся долго объясняться. Что это за место, что здесь делаешь ты. Общаться с ними всеми. А я немного устал.

    Слабые, жалкие угрозы — я могу убить тебя. Сразу после признания в любви это звучит вдвойне нелепо. И при этом вдвойне уверенней. Кейго, закусив губу, пытается наскрести хоть несколько слов, чтобы это не звучало всё… по-идиотски в данной ситуации. Получается так себе. Достойным ответом будет разве что взаимное признание.

    — Ты бы знал, как меня всё это раздражает. Я хочу злиться на тебя. Хочу тебя бояться. Хочу действовать разумно. Я же герой. Номер два, ха, — смешок выходит почти весёлым. Кейго не улыбается. — Вызвать Старателя. Или Сотриголову. Но страшная правда в том, Даби, что я не хочу тебя им отдавать. Я так сильно хочу, чтобы ты был только моим, даже жалко, что убить я тебя не смогу. Поэтому… поэтому я пойду сейчас спать. А ты делай что хочешь.

    Выпуская горячую руку, Таками поднимается на ноги, слегка покачнувшись — голова тянет к земле. Бормочет «и какой из меня герой», встряхивает зудящими крыльями, стягивает через голову рубашку. Вспоминает — под матрасом в спальне ополовиненная пачка снотворного. До утра должно хватить.

    — Растолкай меня, если я кому-то понадоблюсь, — походя мажет ладонью по светлым прядям, в спальне скидывает штаны и оставшиеся тряпки. Телефон вываливается из кармана и едва не попадается под ноги. Кейго забирается с головой в слегка пыльные одеяла, стаскивая подушки от изголовья кровати к центру. И садится, так и не найдя в себе силы сразу же зарыться во всё это мягкое великолепие с головой. — Эй. Даби. Даа-абс, — зовёт тихо, надеясь, что его всё же услышат. Шумит блистером, сухо сглатывает таблетку. — Если будешь душить — души нежнее.

    +1

    11

    Даби морщится - чувствует при этом, как стянуло кожу быстро подсыхающей кровью. Тянется пальцами содрать медленно появляющся корку, но лишь устало царапает ногтем металл скобы, сдаётся даже не попытавшись. Птица прав во всём - стоило бы сдаться самому. Не перекладывать вину на других. Не делить с ним свою проблему и своё чувство вины, которое толкает на глупые поступки. Не делать себя чужой заботой - у Кейго этих забот столько, что захлебнуться можно.

    Под бережными пальцами героя болит не так сильно. Точнее - ожоги отзываются болью, мерзким тянущим ощущением от костяшек до кончиков пальцев, как любая не аккуратно растревоженная рана. Но хочется зажмуриться, хочется ластиться ему под ладонь вопреки тому, что понятие "здоровая кожа" стало чёртовой условностью. Где-то внутри становилось чуть спокойнее - от каждого мягкого касания. Пальцы сжимаются на его штанине чуть сильнее, чуть увереннее.

    - Дурная суицидальная птица, - повторяется Даби тихо, растерянно. Это ненормальная, нездоровая реакция от Ястреба - оставаться рядом вопреки явной угрозе. Оставлять рядом с собой вопреки всем шрамам. Злодей напоминает себе упрямо, что он - всё ещё герой номер два. И он тоже может его убить, если захочет. Если, как и у него, поднимется рука отпустить на тот свет. - Ты обязательно об этом пожалеешь, понимаешь же?

    Злодей смазывает память о чужом прикосновении собственными шершавыми пальцами - всё же больно. Всё же перестарался, разгоняя температуру собственного пламени до того уровня, которым можно удивить отца - будто собственным красочным воскрешением недостаточно впечатлил. Всё же отличное вышло шоу. Хотелось бы увидеть лицо Ястреба в другой жизни - в которой он доверял бы ему настолько, чтобы сказать имя, рассказать всю историю. В той, в которой Старатель не является для птицы примером для подражания, образцовым героем. Ногти скребут по свежим ожогам, возвращают в реальность - в эту жизнь, в которой он сидит на полу геройской квартиры и ищет цель жить дальше, раз месть не принесла покоя.

    Отскрести себя с пола оказывается невероятно сложно. Его пошатывает - Тойя хватается за подлокотник дивана, злится на слабое тело. Злится на себя - отказывается, живого настолько, чтобы чувствовать слабость после бессонных ночей, бешеной гонки от героев и бывших друзей. Слишком живого, чтобы почувствовать отдачу от своей собственной истерики. Пустота и слабость.

    И надежда.

    - Как ты себе представляешь нежное удушение? - ворчит по древней привычке. Кажется, за полгода многое въелось глубоко под кожу. Например, смотреть, подпирая плечом косяк, как гнездится среди кучи одеял и подушек птица. Даби знает даже, как он будет откапываться утром из этого вороха одеял и подушек. И что в утреннем кофе будет отвратительно много сахара. - Типа я перекрою тебе кислород и буду шептать на ушко приятности? - смешок почти настоящий. Почти, потому что сил на него едва-едва. - Спи, пташка. Ты никому не понадобишься, потому что я расплавлю твой мобильный.

    Снова сесть - упасть тяжело - у самой кровати. Даби подпирает спиной торец птичьего гнезда, запрокидывает голову на мягкий ком - подушка? кусок одеяла? Краем глаза выцепляет силуэт, распихивающий удобнее постельное по огромной кровати. Раньше - кажется, совсем давно уже - он бы упал прямо посреди постели, испортил бы гнездование. Выслушал бы ворох недовольства, пока его самого бы обкладывали подушками. Сегодня хватит посидеть сторожевой псиной. Достаточно далеко, чтобы не чувствовать вины. Достаточно близко, чтобы тешить себя иллюзией ещё живых отношений.

    +1

    12

    Если бы не снотворное, он бы и не уснул, наверное, вовсе. Но дрёма сковывает мгновенно, а через несколько минут возни под тёплым покрывалом Кейго, наконец, проваливается в муторно-липкий, душный сон.

    Измордованный происходящим разум старательно пытается слепить абсурдно-реалистичные картинки. Кейго даже верит каким-то. Не запоминает образы, но ощущения чётко отпечатываются где-то на подкорке: тёплые, горячие даже руки, сдавливающие то грудную клетку, то горло; чей-то громкий голос; пустой и пристальный взгляд человека, чьё лицо он так и не вспоминает.

    Снятся запахи — солёное море, мокрый лес, разогретый солнцем песок. Снится вкус — рот Даби после марафонных поцелуев, когда слюна отчётливо смешивается с кровью из разошедшихся под скобами шрамов; пальцы Даби, достающие до самой глотки.

    Из горячего марева Кейго выбирается с трудом, просыпается слишком долго, едва понимает, что происходит. Ему всё ещё кажется, что он засыпан песком, что дышать слишком трудно; воздуха не хватает, а выбираться из кокона одеял — тяжело. Влажная от пота подушка, которую он до последнего судорожно прижимает к груди, пропадает — кто-то настойчиво разжимает пальцы, тянет из тёплой духоты к прохладному застоявшемуся воздуху комнаты.

    Мысли не трудятся собираться не то что в осмысленные фразы — даже в удобоваримые слова. Кейго тихо страдает в остатках сонного коматоза, растирает ладонями лицо, зарывается пальцами в волосы. Потягивается, выгибая по-кошачьи спину и разводя чуть отросшие за ночь крылья в стороны. Едва разлепляет глаза, чтобы мутным взглядом выцепить знакомую ладонь на своём голом колене.

    — Это ты… — шелестит шёпотом и тут же благодарно, облегчённо выдыхает — к губам прижимаются губы, горячие, сухие, такие знакомые, с росчерком тёплого метала посередине.

    Таками стонет, жмётся тут же к новому источнику тепла, целует воодушевлённо, сгребает пальцами ткань футболки на подставленной спине. Это так приятно, так знакомо, так долгожданно, словно он из пустыни, по которой слонялся весь сон, выбрался наконец к оазису, который потерял когда-то. На второй, третий, последний план отходит преследующая его головная боль и зуд в хребте, всё оставшееся пространство занимают воспоминания, пытающиеся подменить реальность — он сейчас проснётся окончательно, поваляется с Даби в кровати, они вместе отправятся на базу Лиги, у них впереди ещё столько времени…

    Он просыпается окончательно. Скулит от ужалившего низ живота возбуждения, содрогается в знакомых-незнакомых объятиях и до боли сжимает пальцы на плечах. Оторвать от себя Даби выходит не сразу — не потому, что не хватает сил, а потому, что внутри что-то отчаянно сопротивляется такому знакомому ощущению, по которому он скучал всё это время в разлуке.

    Ужас и неверие лепятся к нему изнутри, как пиявки — он расслабился настолько, что… что…

    — Зачем ты… — Ястреб мучительно хмурится, царапает пальцами губы, прижимает к ним ладонь, отводя взгляд и всё ещё сжимая чужое плечо. Стыдное оцепенение длится не долго — Кейго тут же тянется мимо, почти свешивается с края кровати, чтобы вцепиться в телефон, послушно мигнувший экраном разблокировки. — Мне нужно идти, — бормочет, пролистывая короткие сообщения в уведомлениях.

    Отредактировано Takami Keigo (2022-05-27 17:25:38)

    +1

    13

    Это нельзя назвать сном. Даби почти и не спит - проваливается только раз за разом в короткую черноту. Истощенное тело едва-едва выдерживает очередную ночь бодрствования, вырубается, стоит птице за его спиной задышать ровно. Сон урывками - украденный у самого себя, без сновидений. В голове остаточная после срыва звенящая пустота. Мозг не пытается даже сложить картинку, не дарит сладкие лживые иллюзии. Самая большая иллюзия перед ним каждый раз, когда он открывает глаза. Знакомые - чужие - стены и потолок, пыльные полки, ворох подушек и одеял. Родной - чужой - Ястреб, свернувшийся клубком в гнезде, вздрагивающий всем телом от беспокойного сна.

    Даби смотрит на птицу столько, сколько может - всю ночь между короткими ямами чёрного беспамятства. Всё утро - когда в коротких снах появляются образы, будто смазанные пальцем. Мозг цепляется упрямо только за четкое, яркое, ясное - красные крылья, золото глаз, лучезарная улыбка. Мягкая-мягкая кожа, тёплая ото сна, чуть липкая от пота. Даби и сам пропускает момент, когда усаживается на кровати, подныривает руками под покрывало. Сон у птицы всё ещё тревожный. Сколько уже? Восемь? Девять утра?

    - Хэй, пташка, - пальцами вдоль стискивающих подушку рук. Вот бы разобраться, это он ещё не вынырнул из сна или всё же реальность чуть сжалилась, сделала чудесный подарок. Чудесный подарок ворочается, вздыхает тяжко - не желает просыпаться. Такая редкость - как после самых изматывающих патрулей, когда Кейго заваливался спать до позднего утра, а после злился, что его не разбудили. И как его будить? - Просыпайся, пташка, а то опять будешь жаловаться на больную голову.

    Подушку отнять выходит почти что чудом - не занять место этой подушки ещё большим чудом. Даби замирает - зависает - на долгое мгновение, вцепляется в чужое сонное лицо жадным взглядом. Сонный, растрепанный, с прозаичным следом от подушки на щеке. Красивый, красивый, какой же красивый - осознание каждый раз как в первый раз, бьет обухом по голове, заставляет уставший мозг стечь патокой куда-то в желудок и ниже. Красивее, чем в геройском костюме. Красивее только разметавшийся по простыням, с возбужденным румянцем.

    Он тянется к нему практически неосознанно, впивается в тёплые губы с невероятным отчаянием - без этого поцелуя словно умрёт. Обвивается руками вокруг разморенного сном тела. Пальцы проходятся по бокам осевшим в подкорке движением, давя мягко на мышцы. Вкус на губах туманит мозг больше усталости, больше эмоционального истощения. Можно поверить - он уже поверил - что у них всё время мира. Что за окном нет войны.

    Но мягкий и теплый Ястреб окостыживается, подставляется острыми углами. И в груди колет болезненным напоминанием - у мира времени совсем-совсем не осталось. Даби об этом позаботился собственноручно. Не стоит обманываться. Не стоит обманывать поцелуями его. Злодей мажет напоследок короткими поцелуями по подбородку, отпускает птицу - и это физически больно, расцепить столь желанные объятия.

    - Просто, - он нервно дергает плечом. - Захотел.

    Проще вести себя как мудак, чем признать, что невозможно было не захотеть. Что слишком родной образ - слишком реалистичная иллюзия. Слишком великий соблазн обманываться, обманываться снова и снова, если дело касается Ястреба. Запереться бы в этой чёртовой квартире от всей войны, запереть бы его рядом с собой. И стереть горячими прикосновениями память о боли от огня и предательства.

    Но Кейго тянется к телефону, тянется разрушить окончательно едва ощутимый под пальцами морок. Даби стискивает зубы - злится то ли на птицу, то ли на себя, поверившего с такой лёгкостью в ненастоящее спокойствие утра. Вырывает телефон из чужих пальцев беспардонно, почти грубо.

    - Я же сказал, ты никому не понадобишься, потому что я расплавлю твой телефон, - Тойя давит из себя шутливые нотки, но едва-едва может скрыть в раздражении вздрагивающие уголки губ. Пальцы шарят по стыкам в надежде на съемный аккумулятор - нагревать в руках что-то с элементом питания идея тупая даже по меркам злодея. Но предательский смартфон оказывается, как и многие, монолитной упрямой глыбой. И Даби злится. - Не конец света, подождут.

    Отредактировано Dabi (2022-05-28 04:51:47)

    +1

    14

    Кажется, не произошло ничего критичного, но убедиться в этом Кейго не успевает — телефон исчезает из рук, стоит ему лишний раз моргнуть. Таками издаёт почти птичье возмущение, приподнимается на руках и смотрит на самодовольную морду рядом. Странный, острый стыд впивается во все мягкие органы с новой силой.

    Мало того, что он оставил в своей квартире сбежавшего преступника, едва ли менее опасного, чем Шигараки, так ещё и заснул рядом с ним. И сейчас делает вид, что всё… по-старому? Но это невозможно. Не теперь, когда их отношения похожи на полуразложившееся чудовище, лишённое прежних красок. Теперь нет возможности прикрываться шпионажем, нельзя уговаривать себя отговорками «так будет лучше».

    Внутренняя слабая тварь, привыкшая к этим-другим рукам — тёплым, ласковым, нежным, крепким тогда, когда это нужно, — требовала сейчас же прекратить разговаривать и сократить расстояние до минимума. Ястреб злится — на себя, на Даби, который передумал вдруг сдаваться и ведёт себя так, будто Кейго наобещал ему тут сбывания мечт и чего-нибудь сверху, а сам воротит нос.

    — Прекрати, — шипит разгневанно, тянется за телефоном, не получает его с первой, со второй, с третьей попытки.

    И всё это время старательно оставляет между ними дистанцию. Зудящие перья, кое-как отросшие, наконец реагируют на неосознанные команды привычно; Кейго болезненно выдыхает, когда самые окрепшие стержни выпадают из общего ряда, мажут влажные дорожки сукровицей на чужой коже, прижимаясь гибким острым концом к чужой шее.

    — Издеваешься? — Кейго замирает покорёженной фигурой, словно восковой, трёт почти истерично пальцами висок, пытаясь унять разыгравшуюся боль. — Там как раз-таки конец света, если ты не заметил. Твоими стараниями я жив и мне надо там быть. Уже передумал сдаваться в руки «хоть чертового Старателя»? Так веди себя нормально, я не собираюсь развлекать тебя, если заняться больше нечем.

    Это словно дразнить ядовитую змею, израненную, злую, обиженную на всех. Но иного выхода нет, а играть в доброго переговорщика нет никаких, совершенно никаких сил. Ему надо будет улыбаться детям, поддерживать коллег, быть внимательным, а не виться везде раздражённой мухой. Ему всего лишь нужно было отдохнуть одну ночь в одиночестве, но вместо этого он ударом ножа получил возвращение любовника, который решил вдруг переиграть все планы.

    Одним быстрым движением, оцарапав чужую руку, Кейго всё же отвоёвывает телефон и выбирается из кровати. Шарит под ней, быстро находя тряпичную коробку с запасным костюмом, с ним, скомканным в тряпку, уходит на кухню — одеться, пока заваривается кофе. Перья, дрогнув и продравшись сквозь головную боль, взмывают в воздух следом, болезненно вставая на место.

    +1

    15

    Это могло быть почти что даже мило - если бы не одно предательство и одна попытка убийства. Если бы они были рядовой парой, проводящей рядовое утро. Даби путается в подушках, когда отодвигается дальше от Кейго, упрямо держит телефон как можно дальше. Знает прекрасно, что если птице понадобится уйти, он уйдёт даже без гаджета. Но внутри что-то тихо, наивно спрашивает - а вдруг нет? Вдруг, если расколотить вспыхивающий сообщениями экран, долбануть со всей дури об стену, он останется тут, в этой квартире. Рядом с ним. Не бросит себя в очередной раз в холодный мир, напоминающий каждой разъебанной деталью о том, что Лига - Даби в частности - сделала.

    - Ммм, нет, - Даби скалится в том, что можно было бы считать улыбкой - только вот под скобами подсохла кровь, и уголки губ всё время дергаются от мерзкого ощущения трескающейся корки.

    Он почти порывается выбросить телефон. Медлит слишком, когда здоровая часть мозга отзывается осознанием тупости собственных действий. Вот бы разумная часть выгорела окончательно - сколько градусов нужно выжать из своей причуды, чтобы перестать думать о сделанном-несделанном? Много, слишком много. Столько даже он не способен - а пытался, охрененно упорно пытался. Всё тело - воспаленное, саднящее воспоминание об этих попытках. Но вот бы выжечь разумную часть себя - чтобы с безотчетной дуростью полезть к Ястребу под руки, напроситься в объятия. Вот бы выжечь разумную часть его, чтобы он ответил, обнял как раньше.

    Но Ястреб разумен - как герой. И перья у него всё такие же острые, пусть и медленные. Режет обидой - больнее, чем кожей об острый край. Запереться в собственных иллюзиях не выйдет. Даби злится. Злится и наклоняется к острому клинку пера ближе, теснее. Щиплет мелким порезом. Напороться на отросшие перья и умереть от его рук - звучит почти романтично. Лучше, чем от своего огня. Но злость иррациональна и клокочет где-то в груди, когда Кейго спешно собирается. Он выдыхает искрами - спрятанным глубоко внутри огнём, который никак не выходило выплеснуть.

    - Раз конец света, то они тем более идут нахер, Кейго. Ты уже никому ничего не должен. Комиссия мало разве с тебя поимела? - злодей не отстаёт, тащится за ним на кухню. На автомате достаёт из навесного шкафчика кофе - долго и слепо смотрит на пачку в своих руках, прежде чем поставить около кофеварки. Жить с Ястребом - в квартире Ястреба - настолько привычно, что страшно. Раньше привычно было жаться по углам и подворотням, скалиться побитой псиной, отвоевывать себе спокойное утро. Отвратительно. - Может, хватит, Кейго? Отдохни. Останься.

    Даби тянет к нему руки, надеется урвать короткое прикосновение, объятия. Но мажет пальцами по плечу рядом со шрамом, замирает. Позволяет птице вывернуться из-под рук, отойти дальше. Словно на дистанции будет безопасно. Словно та пропасть, что разверзлась между ними, не достаточна велика. Нужно ли просить о прикосновениях? Снова. Ответит ли герой на эту просьбу теперь? Неопределённость, ворох непривычных мыслей и эмоций злят - злят так сильно, что вышибают короткое пламя вдоль скоб.

    - А ты бы хотел, чтобы я всё же сдался? - опять старая песня. Опять прежнее перекладывание вины. Даби кривит лицо, пинает с силой злосчастный кухонный стол. Больно - но недостаточно. - Неужели отоспался и осознал ошибку? Как мило, герой.

    Руки бездумно шарят по чужой одежде в поисках пачки сигарет - в штанах Ястреба её и быть не могло. В его собственных, в прочем, тоже. Оранжевая роба с порядковым номером заключённого карманов не имела и была заброшена так глубоко в шкаф, чтобы не видеть, не вспоминать. Наверное, стоило её сжечь - вдруг ещё пригодится. Но вдруг и правда пригодится?

    - Если уйдешь, я спалю к чертям всё здание, - шантаж, почти детский. Почти истеричный.

    Отредактировано Dabi (2022-05-28 15:37:03)

    +1

    16

    Собственное имя таким знакомым, надтреснуто-сухим голосом ласкает слух так, словно Даби из раза в раз снова признаётся ему в любви не на пороге локального конца света с войной, а в том прошлом, где они вместе и не беспокоятся ни о чём, кроме сиюминутных проблем. Те короткие моменты, когда Ястреб позволял себе быть просто Кейго Таками, а не героем номер два. Те ничтожные мгновения, когда он открывался перед Даби всем собой, позволяя творить всё, что вздумается и каждый раз тихо удивляясь, как этот самый Даби — злодей, убийца, носитель опаснейшей причуды, — млел в его руках, вытворял одну нежную пакость за другой, смеялся мягко и тепло, тянулся к нему и подставлялся под руки.

    Самое время снова начать лить слёзы по тому, что они проебали, что он проебал. Хотя другого выхода и не было. Бросить комиссию? Нет, даже Даби знает, что он бы так не поступил. Вскрыть все карты и разорвать связь раньше, чем она успела бы окрепнуть? Но, кажется, они втесались друг в друга почти моментально, просто осознали это не сразу. А когда осознание нагнало — узел уже был так крепок, что его ни ослабить, ни распустить никакой возможности, только разрубить.

    Кейго отвлекается от процесса заваривания кофе, мажет взглядом по искрам, высекаемым вдоль линии шрамов. Даби, кажется, ещё больше теперь состоит из пламени, дышит им, выдыхает его. Чёртова саламандра, вывернутая наизнанку — мягкую шкуру, охваченную языками огня, ничего не защищает.

    Кофеварка привычно мурлычет, поартачившись в этот раз совсем чуть-чуть после долгого перерыва. Ястреб не знает, куда деть себя — в маленьком запертом пространстве кухни вместе с Даби он ощущает себя рыбой, выброшенной из океана сразу на раскалённую сковородку. Деться некуда, замереть и успокоиться невозможно, вся кожа зудит от желания замкнуть пространство между ними привычным контактом.

    — Чего я хочу, — тихий шёпот отдаёт ноткой истерики. Кейго улыбается, глядя перед собой в пустоту, кусает щёку изнутри, жмурится, наконец, и прижимается лбом к сжатому до побелевших костяшек кулаку.

    Ему хочется, чтобы была возможность стереть всё произошедшее. Хочется эгоистично чего-то для себя, а не для светлого блага, ради которого он старается так долго. Хочется, чтобы был уголок жизни, на который никто, кроме него самого, повлиять не может. Хочется, чтобы Даби, наконец, успокоился. Чтобы никто ничего от них двоих не требовал. Хочется, до боли хочется прижаться к нему сейчас, привычно успокоить взъерошенную, сыпящую искрами ярость, подставить под горячие губы шею.

    Это эгоистичное желание, которому он поддался единственный раз в своей жизни, вылилось в то, что перед ним сейчас беснуется Даби, которого он подпустил к себе слишком близко, к которому сам практически залез под кожу. И которого отпускать — больнее, чем лишаться крыльев.

    Глаза обжигает горячей влагой.

    — Я хочу, чтобы всё это закончилось, — голос не дрожит, потому что Кейго, кажется, удаётся взять себя в руки. Наконец-то. — А ты дохуя много хочешь от меня, — шагнув вперёд, Ястреб пихает Даби в плечо, заставляя сесть на стул. Поправляет несчастный, с жалостливым скрипом отъехавший после удара в сторону стол. — Я не знаю, что со всем этим делать. Слышишь? Не жди, что я всё брошу ради тебя и останусь здесь только потому, что мне так хочется, — осекается, поджимая губы. Отворачивается.

    Заставляет себя заняться кружкой с кофе —несколько ложек сахара, тёплые консервированные сливки из верхнего ящика. Перед Даби он ставит такую же, но без сахара и без сливок. Не садится напротив, но приваливается спиной к столешнице рядом с раковиной.

    — Спалишь здание — мне некуда будет возвращаться к тебе, — тихое, едва ли откровенное, но всё же признание.

    Телефон пиликает входящим вызовом. Кейго едва отвлекается на него, отвечает, не отводя взгляда от Тойи:
    — Я буду через полчаса.

    Отключается, не услышав ответа.

    +1

    17

    Устанавливать между друг другом дистанцию невероятно сложно. Больно - даже не нужно горячего пламени и острых перьев, чтобы внутри все сгорало и истекало кровью. Даби не тянет к нему руки больше - боится наткнуться на холодную стену, на едва отросшие алые клинки. Боится, что Кейго отшатнется от прикосновений, посмотрит на него так, будто всё кончено. Будто ничего и не было.

    Страх - незнакомое ему чувство. Последний страх умер вместе с Тойей Тодороки и так и не восстал из пепла вместе с Даби. До недавнего времени. До чертового знакомства с птицей. До того, как однажды с суеверным ужасом он осознал, что есть то, что он может потерять. Что он не хочет потерять. И что обязательно потеряет.

    Кейго - острые углы, выточенные усталостью и болью. Углы, об которые режется даже взгляд. Но злодей смотрит - смотрит-смотрит-смотрит безотрывно, боясь упустить тот момент, когда треснет броня из шрамов и потерь, чтобы успеть просочиться пальцами в эту трещину. Чёрным гноем, но внутрь, а не наружу.

    Даби сведёт его в могилу.

    Ястреб сведёт его в могилу.

    - Дохуя хочу? Чтобы ты остался - это дохуя?! - Тойя запоздало осознает, что лучше не полагаться на тонкие стены и на глухих соседей. Сколько этих соседей тут вообще осталось? Даби видел их давно, в той, прошлой жизни, когда проскальзывал быстрой тенью в такую знакомую дверь. Тайком на подходах - чтобы не таиться внутри. Быть собой, с ним.

    Он оседает грузно на стул - удивляется, что ноги вообще его держали, что в них была хоть капля силы выдержать волну слов и чувств, которой смывало, хлестало больно в грудь. На каждом вдохе клокочет в груди огонь, на каждом выдохе вспыхивают у рассченной губы синие искры. Держаться, не взять своё силой и огнём - ему так хочется вцепиться в Кейго двумя руками, встряхнуть как тряпичную куклу. Вытрясти из светлой головы все тяжелые, тревожные мысли. Вытрясти из него всё, кроме желания остаться рядом. Прижать к себе силой. Поцеловать силой. Силой оставить рядом.

    Но Даби лишь стискивает кружку кофе - молчит послушной собакой, пока Ястреб говорит по телефону. Так просто - подать голос погромче, дать человеку на том конце знать, что герой номер два якшается со сбежавшим злодеем. Просто сказать. Но Даби пялится в своей чёрный кофе, кусает до крови губ - запивает собственную кровь горьким глотком. Горячий. Крепкий. Предательски такой же, как и в каждое утро рядом с Ястребом.

    - Останься, - просьба хриплая, безнадёжная, поверх кружки. Знает - не останется. Не сегодня, не в этот раз. Не в следующий раз. Никогда.

    Когда за птицей закрывается дверь, он честно думает сжечь квартиру - весь дом, весь район, всю чёртову Японию. Выплескивает ярость так, как умеет - немыми криками, перевернутой мебелью. Стоило убить. Добить. Дожечь. Чтобы не было так больно - чтобы было ещё больнее, намного больнее. Чтобы не ушёл - никогда - от него.

    Когда за птицей закрывается дверь, он честно хочет разрушить всё до основания. Но потом, в конечном итоге, так же искренне пытается собрать - поднимает мебель, расставляет всё по местам, собирает всё разбитое-раскуроченное. Только себя собрать не может никак. Не хочет.

    Отредактировано Dabi (2022-05-29 14:23:04)

    +1

    18

    Неделя похожа на одну сплошную удушающую вечность. Ястреб не замечает, как проходит шесть, семь, восемь дней. На девятый возвращается туда, куда возвращаться, на самом деле, страшно. Паркует мотоцикл в неприметном закутке, взваливает на плечо рюкзак, набитый продуктами.

    Чувствует себя так, будто упорно продолжает сбежать от реальности в моменте, когда это не просто опасно, когда это — возмутительно и неприемлемо. Но, кажется, привычные жизненные устои дали трещину, и трещина эта скоро доберётся до самых основ, разрушив всё в пыль — всё, что он собирал и строил несколько долгих лет.

    Несмотря на солнечный день, в квартире сумрачно. В редких лучах солнца — столб пыли. Закрыв за собой дверь, Кейго недовольно морщится, пару раз машет ладонью у лица, но избавиться от слабого, навязчивого запаха сигарет невозможно.

    — Засранец, — шипит тихо, проходя на кухню.

    Скидывает на стол рюкзак. Даби появляется на пороге махонькой кухоньки, когда Кейго вливает в себя полбутылки воды. Раскрытый рюкзак лежит так, будто вот-вот свалится через край; из раззявленной молнии кокетливо виднеются пёстрые упаковки с консервированной ветчиной, соком, пара бутылок с водой. Кейго, покосившись на Даби, хмуро разглядывает всё, что взял с собой. Может, стоило взять что-то ещё… кажется, коробку с хлопьями он точно взял — Даби ел их то ли потому, что повторял следом за Кейго, то ли потому, что ему действительно нравилось. Молоко. Он взял молоко? Кажется, да…

    Надо было взять что-то для обработки шрамов. Наверное. Чёрт.

    С силой потерев лицо ладонями, Таками поднимает взгляд на Тойю, разглядывает его так, будто силится найти в знакомых чертах что-то чужое. Хотя, кажется, там всё теперь отчасти чужое. Выражение лица, слишком светлые волосы. Они, наверное, теперь мягче на ощупь… Кейго закусывает губу.

    — Есть хочешь?

    Не то, о чём они должны поговорить. И должны ли вообще. Необходимость прояснить всё и понять, что делать дальше, кусает за глотку озлобленной псиной. Не может причинить вреда, но надоедает ужасно. Всю неделю он то и дело возвращался мыслями к этой квартире — к Даби, который так отчаянно за него цеплялся, пусть только словами, к желанию действительно запереться в этих четырёх стенах и оставить всё на откуп остальных. В конце концов, он не принесёт слишком много пользы. Уж точно не с крыльями, которые никак не хотят отрастать дальше, чем отрасли уже.

    Хорошо хоть головная боль словно растворилась, напоминая о себе лишь тяжестью в особо неприятные дни.

    Отредактировано Takami Keigo (2022-05-31 14:04:39)

    +1

    19

    Он задыхается - каждый гребаный день один на один со своей больной головой, со своей сочащейся наружу чёрной сущностью. Внутри оказывается гной вперемешку с кровью и жгучим ядом - вонь и боль. Но Даби ковыряется пальцем в ранах своей души бесстыже и глубоко, надеется выдавить всю дрянь наружу. Чтобы наконец-то начало заживать. Чтобы хоть немного зарубцевалось к тому дню, когда Кейго вновь явится на порог.

    Сначала разрушает - переворачивает квартиру вверх дном, бьёт посуду, воет тихо и отчаянно. Потом - когда гной сменяется прозрачной сукровицей - собирает. Ставит вещи по своим местам, выметает из углов осколки кружек, обрывки бумаги. Почти что наводит порядок - настолько, насколько умеет, оставляя по полкам слой пыли и невынесенный мусор. Цепляется за квартиру как за последнюю связь с птицей - рано или поздно герой вернётся. Он всегда возвращается, когда совсем кончаются силы быть Ястребом.

    Раньше они вместе возвращали друг другу силы. А сейчас?

    Тойя пакостит по-мелкому. Потому что не умеет не приносить вреда вовсе. Курит в квартире, потому что знает, что Кейго ненавидит запах курева в замкнутом пространстве. Рискует своей шкурой в надежде на геройский патруль - отходит подальше от квартиры, грабит продуктовый магазин ради блока сигарет и любимого кофе Ястреба. Не натыкается ни на один патруль - дома бережно составляет банки с приторным содержимым на дверцу холодильника.

    На шестой день он почти не надеется, думает вернуться к Шигараки. Думает - ещё можно закрыть глаза на все признания, на все попытки удержаться за несуществующую реальность в четырёх стенах. Шутка - несмешная шутка от убийцы для предателя. На седьмой день почти выходит из дома - недалеко, до первой глубокой лужи, в которой промокают домашние штаны Ястреба. Свои вещи не жалко совершенно, но вещи Таками портить не хотелось. До параноидального трепета. На девятый день он готов броситься ему на шею.

    - Ты вернулся, - Даби выдыхает слова с остатками сигаретного дыма. В груди распирает неверием - и невероятной радостью, что всё же Кейго не вызвал сюда группу захвата. Пришёл сам. Принёс продукты. Любимые хлопья.

    Руки тянутся к птице почти по инерции, из жадного желания прижать героя к себе поближе. Вытеснить живым теплом изнуряющий жар причуды. Пальцы цепляются за плечи, мажут по линии подбородка, по мягким щекам. Даби обнимает его лицо ладонями так бережно, будто птица рассыпется от малейшего неловкого движения. Поцеловать-поцеловать-поцеловать. Губы упираются в сухую ладонь.

    - Хочу, - бубнит злодей в чужую руку, слюнявит её по-детски глупо языком. Но всё же убирает руки, отпускает птицу. Не настраивает - потому что слишком рад. Соскучился - больше чем за время пребывания в Тартаре. - Ты вернулся, Кейго.

    +1

    20

    Даби радуется ему, как радуется собака, если хозяин выходит за дверь на пять минут. Это немного льстит. Или ладно. Это сильно льстит. Но Ястреб старательно держит дистанцию даже в моменте, когда сделать это очень сложно — успевает выстроить преграду в виде собственной ладони, когда Даби наклоняется за поцелуем, но всё же прижмуривается от ощущения знакомых тёплых рук на лице. Мокрую ладонь вытирает о штанину, тихо посмеиваясь.

    — Куда я от тебя денусь, скажи мне на милость, — ворчит, отворачиваясь, потому что говорить такое, глядя в глаза — наверное, одна из самых сложных вещей, с которыми ему приходилось сталкиваться за всю свою жизнь.

    С Даби не работает вдруг привычная открытость и искренность, а всё то, что Кейго испытывает на самом деле, кажется страшным, невероятно важным и при этом невероятным. Как будто кто-то когда-то ему внушил, что у него нет и не будет никакой иной жизни, кроме как на камеру, ради общества, в виде героя. И вот, оказалось, что может быть. Совпадение, стечение обстоятельств, случайность. Пара условно-добровольных изнасилований спустя, и мозг, отчаянно повёрнутый на жажде к прикосновениям, ставит Даби — Тойю, мать его, Тодороки, — на первый план, подсвечивает со всех сторон софитами, поднимает повыше, чтобы видно было с любого ракурса.

    Кончики пальцев зудят. Таками знает, что если нарушит эту тонкую преграду между ними, то сорвётся сам, не сможет остановиться, и дальше в этом мнимом диалоге они не уйдут ещё долго — до тех пор, пока он не насытится. Даби к тому моменту, скорее всего, уверится в том, что Кейго никуда не уйдёт — в этот раз. Останется с ним. Простит за всё. Извинится — тоже за всё. Действиями, допустим.

    Недопустимо.

    Плотный воротник костюма липнет к горлу, Кейго оттягивает его на мгновение пальцем и тут же отпускает. Роется одной рукой в рюкзаке, вытаскивает две пачки рамена. Однажды они, после долгих споров, пришли к выводу, что этот — самый вкусный. Кейго он отдалённо напоминал вкусом любимые куриные крылышки.

    — Надеюсь, спальню ты насквозь не прокурил, — состояние упорно пытается скатиться во что-то знакомо-бытовое; Ястреб пододвигает упаковки с лапшой к Даби, намекая на то, что их неплохо было бы заварить. — Я останусь ненадолго. Может, на полдня. Там вроде пока тихо, а я… не такой полезный, как раньше, — дёргает плечом, приваливается к спинке стула.

    Смотрит на Даби — пристально. Тот всё ещё в его одежде, сменил одну футболку на другую — эта с принтом Руми, одна из тех, что крольчиха дарила ему во время выхода очередной коллекции мерча.

    Даби худой, как палка, и даже под тряпками это заметно. Худее, чем раньше — сильно сбросил за время в Тартаре? Или уже здесь? Впрочем, за пару недель так не похудеть, наверное… Таками неосознанно морщит нос, испытывая странную неприязнь к тому, что кто-то с Даби мог обращаться по-скотски. Иррационально.

    Да, он убийца. Да, он одержим местью. Во всяком случае был… одержим. Что творится в его голове сейчас? Можно ли считать новой одержимостью его самого, наведавшегося в собственную тайную квартирку во время военных действий?

    — Тойя, — зовёт тихо, на пробу. Выцепляет взглядом окостеневшую линию плеч. Хмыкает. — Надо… нам надо придумать, что делать дальше. Это не может продолжаться вечно, ты же знаешь. А меня так или иначе найдут.

    +1

    21

    Куда мы денемся друг от друга - Даби не озвучивает вслух, лишь улыбается криво, болезненно. Они привязаны друг к другу крепко, теми же треклятыми скобами, которыми скреплена здоровая кожа к болезненной. Здоровый - ой ли? - герой к раскуроченному злодею. Отвратительная комбинация, которой не должно было бы быть. Но вот они здесь, посреди кухни. Один не смог уйти. Второй не смог не вернуться.

    Ладони фантомно жжет чужим теплом, и Тойя трёт одну руку об другую, упрямо пытается избавиться от желания коснуться Ястреба снова, теперь уже настойчивее, агрессивнее. Они уже проходили это, последствия собственного эгоизма и жадности приходится разгребать до сих пор. Даби стискивает до боли пальцы, вжимает в кость скобы. Тяжкий вздох - он тянется к чужому рюкзаку, помогает выгребать продукты на стол. Консервы и рамен, чтобы кто-то из них - Даби - продержался без выхода из дома долго.

    - Я не курил в спальне, - потому что ты не любишь запах курева. Он взвешивает в руке протянутый рамен, близоруко глядит на буквы на упаковке - точно, заваривать, не варить. Потому что они оба одинаково всегда переваривают лапшу. Потому что оба всегда отвлекаются во время готовки - на друг друга - на что угодно. - Только в туалете. Ну ещё на кухне немного... И, да, в зале. Везде, кроме спальни.

    Он не извиняется, потому что сделал это специально. Потому что мог бы выйти на крышу. Или открыть окно - хотя его он открывал, потом, после того, как задымил половину квартиры. Не извиняется - потому что Кейго мог вернуться раньше. Тогда, когда Даби ещё кусал костяшки пальцев и пинал мебель в никотиновой - и не только - ломке. Когда в квартире ещё пахло пылью и его, Кейго, вещами. Когда ещё был риск сорваться, подраться, добить друг друга.

    - Ненадолго? - злодей морщится, цыкает языком. Надежда, что птица останется рядом вопреки войне, была крошечная, едва живая. И сейчас, от каждого слова Кейго эта самая надежда задыхалась, исчезала.

    Отвлечься на бытовую рутину - самое простое решение. Даби включает чайник, на автомате заглянув внутрь чтобы проверить воду. Достаточно на двоих. И, может, на одну кружку чая ещё - если бы кто-то из них этот чай пил. Конечно, пили. Но из безысходности, когда кончался кофе, сладкая бурда в банках, энергетики и светлое пиво. Когда после жаркой ночи и марафонных поцелуев хотелось чего-то, что не перебьет осевший на языке вкус чужой слюны.

    Собственное имя царапает слух, словно мелкой наждачкой по коже. Даби вздрагивает, втягивает голову в плечи невольно. Когда его последний раз называли по имени? Лет десять назад? Тойя - всё ещё горчит разочарованием, неоправданными отцовскими надеждами. Но Кейго произносит это так аккуратно, будто прощупывает почву. И злодей расслабляется - едва-едва. Тойя, да? Его ведь действительно так зовут.

    - Надо, - он кивает согласно. Руки подготавливают рамен на автомате, Даби едва ли следит за своми действиями. Больше - за эмоциями птицы. Им придётся поговорить. Им придется... Когда щёлкает закипевший чайник, Тойя вздрагивает, промаргивается. - Ты же сказал, что теперь... не особо полезен. Разве есть смысл мотаться и осознавать раз за разом, что ничем не можешь помочь? - Даби кладёт ладонь на горячий бок чайника. Не обжигает ничем кроме тревоги. - Что ты предлагаешь? Что нам... делать?

    +1

    22

    Каждая мысль — до болезненного тяжёлая. Даби как будто слегка успокаивается, может, временно — надолго ли? Кейго едва не проваливается в мысленную бездну, следя за привычными чужими движениями. Чаще рамен заваривал именно он, а не Даби. Потому что именно у Даби чаще сил оставалось меньше после проведённой совместно ночи — это всегда немного смешило; Кейго всегда считал это до ужасного милым.

    Сейчас ничего милого между ними не осталось. Только очередная боль, которую они друг другу причинили. И ещё столько же причинят — в будущем, пока будут договариваться, если смогут договориться. Что-то подсказывает, что не смогут.

    В голове крутится с десяток «а давай», таких же сказочно-несбыточных, как и желание остаться здесь насовсем.

    — На хищных ловчих птичек вешают маячки. Колокольчики, чтобы знать, где птичка приземлилась, пытаясь скрыться в погоне за добычей. Меня найдут. Если я пропаду вот так вот, перестану выходить на связь или вдруг откажусь — найдут. Насильно посадят на цепь. И тогда мы с тобой никогда не увидимся уже не из моей вредности, — он тихо, грустно посмеивается. Зарывается пальцами в волосы, прикрыв глаза, гипнотизирует огонёк на чайнике. — Я должен быть там. С ними. Они тоже часть моей жизни. Не только комиссия. То есть — совсем даже не столько комиссия, сколько другие. Дети, которые ввязались в войну — ты видел их? Им же даже восемнадцати всем нет, а они уже… Это ужасно, Даби. Я знаю, тебе абсолютно нет до этого дела, но я не могу так. Не могу бросить их, зная, что хоть чем-то могу быть полезен, — улыбка в этот раз выходит нежной.

    Он всегда — постоянно — пытался понять чужую точку зрения. Даже после того, как в эфир слили скандальное разоблачение. Даже после того, как он узнал истинную цель своего случайно случившегося любовника. После всего этого понял только, что сходятся они лишь в одном — в болезненной, больной любви, совершенно взаимной и от этого ещё более странной и неправильной.

    Впрочем, правильная любовь — это такая же иллюзия и сказка, как и официальная свобода, о которой ему время от времени напоминают. Кажется, груз цепей, которые на него навесили, куда тяжелее, чем груз родительского прошлого.

    — Если я… если расскажу, чего я бы хотел — это не понравится ни тебе, ни им. Но я хочу… нет, я не хочу скрывать тебя. То есть не так… Не тебя. Свои чувства к тебе. Я бы хотел, чтобы все знали. Может, тогда больше не будут требовать ничего. Но шансов мало, знаешь? Мою предшественницу засадили в Тартар. Ты её, может, видел. Леди Наган. Я стал её заменой на службе у правительства, — замолкает, не договорив; мысли путаются, внутри поднимается липкое, трепетное волнение, от которого начинают подрагивать кончики пальцев. — Я слишком много всего хочу. Хочу быть там, с ними, помогать. Не дать умереть хоть кому-нибудь. И хочу быть с тобой. Ты не позволяешь мне быть там, а они не позволят мне быть с тобой, — Кейго трёт ладонью глаза, снова чувствуя позорное тепло под веками. Морщится, смеётся коротко. — Что ты скажешь, если я предложу тебе избавиться от причуды? Ради того, чтобы быть со мной? — подняв взгляд на Даби, Ястреб смотрит с улыбкой словно испуганной и осторожной. — Что, если я могу предложить лишь это?

    +1

    23

    Это будет больно и тяжело. Даби знал, что рано или поздно этот разговор случится - им придётся обозначить границы. Границы того, чем они готовы пожертвовать ради друг друга. До этого - ничем. До этого каждый из них двигался к своей цели, ради своей цели. До этого не звучало ни признаний, ни обещаний. Украденное, урванное счастье - теперь, оглядываясь назад, действительно счастье. Несмотря на косые взгляды от Лиги, ноющие по утрам мышцы и проебанные дедлайны. Лучше бы снова больная поясница, зацелованные губы и подозрительно довольный Ястреб.

    Он давит на глаза до боли, до маленького космоса на обратной стороне век. Было бы проще, имей он возможность разрыдаться. Но выжженые практически под ноль слезные железы едва-едва справляются с задачей увлажнять глаза. Едва-едва - потому что сейчас, кажется, они пересохли вовсе, щиплются неприятно-болезненно. Ощущение отдаленно знакомое, из прошлой жизни, из детства, когда первые ожоги залечивала мать. Интересно, если попросить Кейго, он будет залечивать новые шрамы?

    - У хищной птички есть тот, кто снимет маячок. Кто пробыл много лет мёртвым без капли подозрений, - слова даются с огромным трудом, слишком тихо. Каждый звук дерёт пересохшее горло настолько, что Даби кажется, что вот-вот почувствует на языке кровь. Но нет - только кислый вкус собственных переживаний.

    Злодей честно старается не перебивать, не закричать в голос, что плевать он хотел на школьников, возомнивших себя героями - плевать он хотел вообще на все пешки геройского сообщества кроме одной-единственной, крылатой. Даби знает, насколько вмиг повзрослели дети - смерть оставляет неизгладимый отпечаток. Он видел его в глазах юного Шото - где-то между неверием и болезненным удивлением, когда стискивал в пламенных, убивающих объятиях. Если птица уже может говорить, то, пожалуй, термостойкий братишка оправился вовсе. И Даби не знает, хорошо это или плохо.

    - Ты должен быть там, с ними, да? - он кривит лицо в подобии улыбки. Наконец убирает ладонь от чайника, заливает кипятком несчастный рамен. Пальцы всё же немного жжёт, остаточно, на стыке здорового и больного. - А я должен быть с Томурой. Но вот он я здесь - сразу после чёртового Тартара. С тобой, а не с Шигараки. Потому что...

    Даби затыкается. Потому что нет никакого смысла повторять, почему он чёртову неделю просидел в доме героя. Потому что нет никаких сил ещё раз выдать три простых слова. Потому что сейчас эти слова - опасное оружие, которое режет их обоих. Не нужно никаких перьев и ножей. Достаточно снова и снова признаваться друг другу, что в эту беспросветную задницу их завела любовь. До обидного взаимная, до обидного невозможная.

    - Это нечестно, Кейго. Помнишь ному? Разномастных уродцев, одному из которых ты шутливо давал команды. Будто собаке. Не человеку, - только бы не вспылить. В буквальном смысле тоже. Даби отворачивается от птицы, утыкается взглядом в разбухшую лапшу. Тычет лениво в неё пластиковой вилкой. Не вспылить - пластик под пальцами становится подозрительно мягким, и он спешит отложить вилку. - Прежде... Прежде чем док сделал из них уродцев, они были людьми. У некоторых отняли причуды. - он запинается, вспоминая, насколько безвольными выглядели "заготовки" под ному, ещё человечные. - Сколько от меня останется без этого?

    Между пальцами вспыхивает синее, больно лижет здоровую кожу, оставляет воспаленный след. Глупый вопрос, пожалуй - без этой невероятной тяги к саморазрушению от него останется куда больше. Хотя бы немного здоровой кожи. Хотя бы немного здорового желания искать цель помимо мести.

    - А ты готов отказаться от причуды ради меня? - это тоже нечестно, если вспомнить, что он эту причуду чуть у него не отнял. - Или хотя бы от попыток спасти мир?

    Отредактировано Dabi (2022-05-30 11:25:37)

    +1

    24

    Кейго помнит. Помнит прекрасно, как пересиливал внутреннюю тошноту, как старался отыграть беспечность и любопытство там, где испытывал на самом деле отвращение и съедающую изнутри жалость. Знал, кем были пойманные ному до того, как стали… этим. Примерно представлял процесс. Старательно ограждал трясущийся в ужасе кусочек разума от каждого внешнего раздражителя, подменял сам для себя понятия, думал о другом, искал ассоциации. В конце концов ному и стали для него послушными псами, часть из которых может говорить, а часть — едва передвигается.

    Но это… нет. Это не одно и то же. Он даже почти верит, почти ведётся на знакомые интонации и до боли любимый голос. Сводит упрямо брови, понимает, что от запаха горячего рамена мутит. Обтирает ладонью губы.

    — Я так и думал, — бормочет еле слышно, разглядывает собственные ноги, босые ступни Даби.

    Думает — сколько ещё там здоровой кожи осталось под одеждой? Сколько осталось Тойи в этом теле? И осталось ли? Нет, скорее — тут только Даби. И всегда был с самого первого дня их знакомства. Возможно, Тойю Тодороки и правда похоронили когда-то раз и навсегда. Он узнал немного о том дне. Не от Старателя, от Рей — она рассказывала, осторожно подбирая слова. Почему-то тот факт, что он вызнавал у родителей своего любовника его прошлое смешит. Всё ещё. Кейго закусывает губу, до боли царапает щёку и отводит, наконец, руки от лица. Крепко переплетает пальцы, вжимая одну ладонь в другую, зажимает их коленями.

    Как же это всё неправильно.

    — Я готов отказаться от всего, наверное. Если получится спасти тебя в итоге, — тщательно подбирая слова, говорит медленно, гипнотизируя собственные пальцы. — Наверное, это самая тяжёлая задача, с которой я когда-либо сталкивался. Ведь чтобы спасти, придётся лишить причуды. Насильно я этого делать не хочу. Ты знаешь, я… Я думал. Пытался придумать, как сделать так, чтобы в конце, когда всё закончится, нас оставили в покое. Позволили мне быть с тобой. Но ведь это невозможно, да? Невозможно без игры в прятки. Без подставных смертей. Без жизни с постоянной мыслью, что нельзя быть узнанным. Это какая-то… ладно. Это альтернатива, да? Даби, я…

    Смешно — пытаться подобрать слова так, чтобы не разозлить его. Потому что каждая яркая эмоция — ещё один ожог. Ещё меньше здоровой, нетронутой болью кожей. Кейго понимает, что смотрит теперь в упор не на свои, а на его руки, с содроганием замечая каждую новую искру.

    Не выдержав, тянется вперёд, возможно, слишком резко. Перехватывает гневно сжатые пальцы, тянет к себе, прижимается к тёмным от шрамов костяшкам лбом. Держит слишком крепко, наверняка вызывая болезненные ощущения.

    — Я позволил бы тебе снова сжечь мне крылья, лишь бы была возможность остаться рядом… не как преступнику. С остатком хоть каких-нибудь прав, — подняв взгляд, заставляет развернуть ладонь, жмётся к ней щекой. — А сейчас ты просто предлагаешь мне променять одну цепь на другую. Я не для этого впахивал несколько лет. Я хочу… хоть немного свободы. Совсем чуть-чуть.

    +1

    25

    Руками в стол - лишь бы удержаться на ногах. Колени мелко вздрагивают - Даби силится понять, от боли это или от усталости. Может, от зашкаливающего стресса? Или от страха... Кейго раз за разом ему напоминает, каково это - испытывать обычные человеческие чувства. Напоминает одним своим существованием, простыми - правильными - словами. Герой, пытающийся спасти даже его, но так глубоко падающий в бездну сам. И даже крылья не спасут отчаянную птицу.

    Даби смотрит - слушает - и хочет вытряхнуть его слова из головы. Забыть, забыть немедленно, чтобы продолжить быть мудаком, который ничего не знает о терзающих героя чувствах и переживаниях. Вот бы сделать как-нибудь вид, что ему плевать - чтобы птица расстроился, разочаровался, приказал свалить. Чтобы птица не искал, как загубить себя рядом со злодеем громко, официально. Легально. Но сделать вид не получается. Даби давится эмоциями, садится медленно за стол - чтобы не осесть на пол рядом.

    - Кейго, - зовёт его по имени одними губами, чуть слышно. Ищет судорожно по своей голове возражения, варианты лучше. Сгрести его насильно в охапку, подрезать навсегда крылья. Сбежать с птицей навсегда - от Комиссии, от Шигараки, от их прошлого. Сбежать так далеко, чтобы там даже не знали их лиц и имён. Но бегать вечно не получится. - Меня всё равно упекут в Тартар. Если ты не забыл, на моей совести достаточно смертей. И травм. Один побег от тюрьмы. И, да, одно похищение школьника.

    Попытки отшутиться совсем бесполезные, Тойя смеётся собственной шутке через силу, нервно. Скорее клокочет сухим горлом, тянет губы в уродливой гримасе, отдалённо похожей на улыбку - насколько можно считать улыбающимся рассченное шрамами лицо. Вот-вот внутри вспыхнет новая истерика - от отчаяния и безысходности. Но синие искры спешно гаснут, когда Даби чувствует кожей чужое тепло. Ни язычка пламени рядом с лицом Кейго - жадный синий монстр в груди притихает, ворчит чуть слышно, послушный, почти ручной.

    - Баш на баш, птенчик, - он выдыхает и... Замолкает, не может произнести ни слова.

    Внутри головы беснуется недолюбленное, мстительное. То, что всё ещё хотело смерти всей семье Тодороки - начиная с отца и заканчивая даже Фуюми. Что-то, что хотело пустить весь мир по ветру, спалить Японию дочерна, до растресканной земли. Это обман, очередная хитрость - торг с самим собой идёт через самое больное, через напоминание о предательстве. О том, что героям нельзя верить ни за что. Даже самому любимому герою. Единственному любимому герою. Но... Даби гладит такое родное лицо большим пальцем, душит ядовитую тварь внутри себя.

    - Моя причуда в обмен на твой геройский статус. Единственное за единственно важное. Достаточно честно? - он наклоняется к нему ближе. Заглядывает в глаза - и старается не захлебнуться в жидком золоте. Отчётливые слова как подписанный самому себе смертный приговор. - Не сейчас. Если вы победите... Когда вы победите, я откажусь от причуды ради тебя. А ты окажешься от геройского имени. По рукам?

    Он глядит в лицо Ястребу и понимает, что даже если тот откажется, он всё равно пойдёт на уступки. Позволит себя уговорить. Позволит отнять причуду, лишь бы не отняли птицу. Лишь бы никто - ни Все За Одного, ни Комиссия - не забрали единственное, что стало важнее треклятой мести и мира в огне.

    Отредактировано Dabi (2022-05-30 17:52:28)

    +1

    26

    В лице напротив Кейго силится найти причину, чтобы понять, что это — шутка, ядовитая и по сути своей не смешная даже, но всё же шутка. Что он осмеёт его предложение снова, снова попросит остаться — за просто так. Снова… Даби выглядит потерянным, разбитым, разорванным на куски, от этого внутри сжимается трепетно-нежное. Он видел его другим когда-то — надменным, уверенным в себе и в своих действиях, с одним лишь желанием разрушать всё, что попадётся под руку и ни с чем больше в отдаче. А теперь…

    Это страшно. Страшно то, насколько они друг друга изменили. И одновременно — настолько же прекрасно. Самая отвратительная и самая сладкая история о любви, которую можно было бы придумать: злодей с покорёженной психикой и телом, едва не сжёгший себя вместе со своей семьёй лишь для того, чтобы отомстить отцу; герой, воспитанный двумя преступниками и скрывший всё, что было личное, в самом дальнем углу.

    Их встреча могла закончиться катастрофой — и закончилась ею, но совсем мне такой, какую ожидала Комиссия, да и сам Кейго. Когда-то он, глядя в это лицо, ожидал смерти и нервно вздрагивал каждым пером от чужих слов и движений. А теперь — разлагается от такой неправильной, в самом жутком смысле этого слова исцеляющей разум любви.

    — Ты… — нервный смешок слетает с губ вперёд слов. Кейго отнимает от лица чужую ладонь, кусает губы и улыбается дрожащей линией. — Может, нам обоим стоит сесть в Тартар, в соседние клетки. Или напроситься в одну, — желание шутить душит любую складную фразу.

    Таками поднимается с места слишком резко, дёргается, удерживая на месте пошатнувшийся несчастный стул, тянется к мискам с раменом, на полпути передумывает, закусывает ноготь большого пальца. В голове роится ком не из мыслей даже, из чего-то страшно-восторженного. Грудную клетку распирает.

    Он услышал согласие — и этого хватило, чтобы всё перевернулось с ног на голову. Между ними будто рухнул барьер, который всё это время не позволял приблизиться больше, чем на позволенное суровыми невидимыми судьями расстояние. А теперь, когда преграды не стало, появился страх. Страх потонуть с головой в своей жадности, превратиться целиком в голод, который сдерживал всё это время.

    Ему нет дела до того, сколько человек убивал Даби; сколько убил бы ещё; нет дела до того, что он творил. В конце концов, они оба хороши. Не только сын Старателя тут убивал людей — их различают только первопричины. Но это слишком хлипкое оправдание даже для Ястреба.

    — Давно хотел уйти в отставку, — выдыхает, наконец, замерев на пару мгновений, а затем решается.

    Шаг вперёд, одно движение — и Даби валится на пол, второй пострадавший стул со скрежетом отъезжает в сторону, когда Кейго наваливается на него всем весом, подминает под себя прямо на полу, между кухонными тумбами и столом. Где-то у головы надрывно вздыхает холодильник, продолжив привычно гудеть. Последнюю преграду, мизерную и от того самую трудную, преодолеть сложнее всего.

    — Прости, — шепчет еле слышно, пытаясь понять, не сделал ли хуже уже существующим ранам, не добавил ли больше. — Прости, прости, — смазывает слова в поцелуй, жмётся губами к губам до боли, сталкиваясь зубами, сжимает собой как тисками — бёдра коленями, пальцами плечи. Обхватывает ладонью шею, вынуждает быть ближе. — Я думал, что сойду с ума, — признаётся со смехом, когда кусачий, больше похожий на попытку сожрать поцелуй удаётся разорвать ненадолго. Но только этот — краткими, частыми поцелуями Кейго осыпает знакомое-незнакомое лицо, изучает новую линию шрамов, вымученно хмурится, понимая, что тёмных глянцево-горячих пятен теперь гораздо больше. — Пытался придумать, что делать дальше, как быть, как мне поступить, а в мыслях только «хочу его обнять». Только «я так люблю его». Только «хочу поцеловать». Тебе достался самый двинутый герой из всех.

    Отредактировано Takami Keigo (2022-05-30 18:38:30)

    +1

    27

    Оказывается, самопожертвованию учатся. С трудом, через боль и чёртовы сомнения. Учатся ставить кого-то другого выше себя, своих желаний. Учатся жертвовать всем ради всего. Он ещё пожалеет - обязательно пожалеет, потому что измениться в краткий миг нельзя. Потому что нельзя перестать быть жадной, эгоистичной тварью, наступающей на чужие головы ради цели. Но внутренне Даби глубоко убеждён - это правильное решение. Единственно верный выбор.

    Причуда не принесла ему и капли счастья. Только стала причин неоправданно завышенных ожиданий отца, загнала в могилу, изуродовала плоть. Его огонь не греет, только жрёт жадным жаром и обладателя, и всех вокруг. Больно - использовать кремацию больно всегда, Даби просто привык к этой боли, научился игнорировать отзывающуюся волдырями и ожогами здоровую кожу. Как он привык к боли, так привыкнет и к отсутствию новых шрамов. Причуда не принесла ему счастья. В отличие от Ястреба. И оттого обмен кажется выгодным - насколько вообще применимо понятие выгоды в этом вопросе.

    - Ну, пташка. Это Тартар, а не санаторий для неудачников. Только одноместные номера, - снова сухой, дерущий горло смех. "Номера" - крепкие клетки, напичканные всеми способами удержать злодеев. Такое себе место для пожизненного отдыха. - Но, может, твои связи обеспечат нам соседние камеры. И срок поменьше...

    Кажется, птица ожидал отказа. Очевидно, птица ожидал отказа - прежний Даби ни за что бы не согласился жертвовать хоть чем-то, если есть шанс получить всё просто так, силой, напором, жаром. На дне золотых глаз неверие, словно вот-вот всё обернётся обманом. Но злодей улыбается - криво, вздрагивая уголками губ. Смотрит с той уродливой нежностью, на которую только способен. Любить тоже учатся, как и жертвовать. И, если выгорит... Если война не разрушит под основание мир и их самих, научиться время будет.

    Падение на пол отзывается болью - где-то на переферии разума, на стыках здоровой кожи и шрамов. Но ослепляет, оглушает его отнюдь не боль. По прикосновениям Даби скучал так остро, что готов захлебнуться в накативших ощущениях. Словно бы вынырнул с давящей глубины - и снова может дышать. И от свежего воздуха кружится голова, показывает лёгкие. Только вместо воздуха - Ястреб. Его руки, его губы. Его тело, прижимающее к полу. Даби тянется к нему жадно, всем своим нутром, подставляется под прикосновения.

    - Я скучал, - едва угадывающийся шёпот в такие родные губы. Он тянется руками под лётную - а он вообще может летать с такими крыльями? - парку, прижимается кончиками пальцев к гладкой ткани геройского костюма. Гладит ладонями - всё до чего способен донятутся. Прижимается всем собой, ожогами и шрамами. Не больно, рядом с ним ничуть не больно. Только невероятно хорошо. - Я чертовски скучал, Кейго. Каждый блядский день в Тартаре. Даже когда думал, что хочу тебя убить... Я просто хотел хотя бы увидеть. Хотя бы ещё раз. Даже если в итоге ты сам меня убьёшь за всё.

    Руки обхватывают птицу поперёк талии, притягивают ближе к горячему телу. Как можно ближе, чтобы стереть все границы, уничтожить их. Забыть - навсегда. Или хотя бы на полдня, которые герой может остаться рядом. Он ловит губами его губы - кусает, зализывает укусы и кусает снова, едва-едва сдерживая собственническое желание оставить на них следы. Зарывается пальцами в пух крыльев у основания - бережно вопреки жадным поцелуями. Под пальцами такое родное и любимое тепло. Как и десятки раз до этого. Только страшно запускать руку в вырез геройского костюма. Страшно нашарить на коже следы своего пламени.

    - Нормальный не стал бы со мной связываться. Мой двинутый герой, - Даби пытается дотянуться поцелуями, кажется, всюду. Жадными, резкими - в подбородок он героя почти клюёт, за нежную кожу около уха бессовестно кусает. - Мой, мой, мой.

    Отредактировано Dabi (2022-05-31 05:35:23)

    +1

    28

    Внутри больно колется кусочек рационального — вообще-то, они собирались поесть, вообще-то, рамен залили кипятком, он разбухнет, будет невкусный, они…

    Они смогут поесть и попозже. Разогреют чёртов рамен так. Зажарят его с яйцом. Какая разница. Таками так плевать на всю оставшуюся рациональность, на каждый логичный довод. Всё логичное лежит под ним — Даби, который перестал пытаться укусить побольнее, который тянется навстречу так охотно, так знакомо, выдыхает горячо в шею, держится крепко, жмётся близко. Кейго кажется, что он всё же сошёл с ума, ни единой адекватной мысли в голове не остаётся. В таком состоянии любое его «нет», кажется, прозвучит как «да, конечно да».

    — Ты похудел, — ворчливо-нежное, почти неуместное. Кейго тихо смеётся, отрываясь от влажного от слюны уха, прикусывает за край челюсти, отстраняется, садясь на Даби ровно.

    Тянет с себя парку, отбросив её в сторону, задирает футболку на Даби, прижимает ладонь к животу, там, где была раньше линия шрама. Остался еле заметный шов от скоб, которые были здесь. Кейго щурится. Улыбается.

    — Если скажешь, что я тоже — я тебя укушу, — сдвинув руку выше, щипает за сосок. — Хочу тебя съесть, — выдыхает шёпотом, наклоняется ниже и широко лижет ключицу.

    Возбуждение словно формируется именно в этот момент. На смену жадному голоду приходит жаркое и сладкое чувство, комом свернувшееся в животе. Ему не хватает там место — Кейго будто задыхается, не может вдохнуть полной грудью, снова тянется за поцелуем.

    — Пожалуйста, — просит тихо, быстро, будто если помедлит — кто-то из них передумает, — потрогай меня ещё. Спину… крылья. Я так скучал по твоим пальцам, — щёки обжигает жаром, Кейго блестит глазами, прижимается лбом ко лбу. — Хочу тебя… я хочу тебя. Можно я… можно я сегодня… я хочу… о чёрт, боже, как сказать это вслух и остаться в своём уме? — смех выходит чуть нервным, но искренним. — Мне называть тебя Тойя? Или Даби? Мне нравится твоё имя. Тойя, — влажно, сладко лижет раскрытые губы, целует медленно, глубоко, так долго, что заканчиваются адекватные мысли совсем, а следом заканчивается воздух в лёгких. — Твой, твой. Чёрт, пойдём в спальню?

    Предлагает, спрашивает, а сам никак не отцепится, стягивает чёртову футболку наконец, отползает ниже в ноги, снова пристально рассматривает линию шрама, свежую, как будто всё ещё чуть влажную, едва поджившую.

    — Я принесу мазь в следующий раз. Береги себя… иначе придётся тебя не целовать, а кусать, — в лёгком ворчании едва умещается скрытная, осторожная тревога. Кейго прижимается губами к животу, целует коротко, влажно каждый сантиметр кожи, зная, что Даби едва ли ощущает это. Добирается до живого, здорового участка, жмётся долгим поцелуем к соску, не тронутому разрушающей причудой. Тихо фыркает, оставляя засос. — Нет, правда, — хрипло вздыхает. — Пошли в спальню.

    +1

    29

    Под руками он весь - родной, знакомый, такой отзывчивый к ласкам. Кажется, пальцы знают лучше самого Даби, где тронуть, где чуть надавить, чтобы мелкой дрожью отозвались мышцы, чтобы расслабилось тело. Он изучал его столько раз. Сначала жадно, с хищным интересом - как кошка птицу с перебитым крылом. Потом с нежным восторгом - каждый раз Таками так отзывался в его руках, что хотелось снова и снова проходиться по загорелой коже, запоминать, где мелко вибрируют кончики крыльев, а где герой сладко вздыхает. Месяцы вместе - не срок. Но этого сполна хватило, чтобы запомнить навсегда такое любимое тело.

    Он отпускает его от себя нехотя, на краткие мгновения, чтобы после слова прижаться всем телом, снова осыпать жадными поцелуями-укусами. Остатки трезвого разума упрямо твердят - нельзя оставлять следов, сейчас геройскому сообществу будет явно не всё равно, кто лезет в штаны к номеру два. Все метки должны остаться там, где даже пристальный взгляд их не заметит - и Тойя, не сдержавшись, оттягивает высокий ворот геройского костюма, оставляет бледное пятнышко засоса. Быстро пройдет. А жаль.

    — Но ты и правда похудел. Так что кусай, — Даби нагло усмехается, шипит беззлобно на пальцы героя у соска. Скользит руками вверх по бокам до груди, нащупывает безошибочно накрутки пирсинга - пальцы соскальзывают с гладкой ткани, не удается ухватить, ущипнуть в ответ. Но он и не пытается. Пока что. — Надзиратели не приносили мне ужин из ближайшего комбини, как это делал ты. Стоит оставить за это на них плохой отзыв.

    Обожженная кожа чувствует едва-едва - свежие шрамы чуть чувствительней старых, словно бы еще помнят, как скользили подушечки пальцев по коже. Ему даже не надо чувствовать полноценно, всей яркой палитрой. Даби знает - знает наизусть, как гладит, давит, царапает мелко ногтями Ястреб. Знает острый контраст между ощущениями, когда пальцы перемещаются на здоровую кожу. Восхитительно сладко, как внезапно обретенная чувствительность после долгой анестезии.

    Даби поднимается на локтях, почти садится - всё ради того, чтобы впиться в губы жадным поцелуем. Моё, только моё. На сейчас, на эти полдня. На эти дни, что остались до краха. Навсегда, даже если Шигараки все же сможет пустить по ветру весь мир. Он пытается нацеловаться за все дни без птицы. За все одинокие ночи перед той роковой стычкой. За все дни в одиночной камере. За эту неделю в темноте и сигаретном дыму. Заполнить беспросветной, горячей нежностью дыру в груди.

    — Если ты хочешь меня трахнуть, придется всё-таки попросить. Потому что я хочу это услышать, — самодовольный привычный оскал выходит даже ласковым. Нельзя сохранять мудаческую гримасу и смотреть таким влюбленным взглядом. Но Даби пытается - пытается, пока пальцы тянут до середины поясницы молнию на спине геройского костюма.

    Всё тело вздрагивает от звуков собственного имени. Нет, это не тревога, не беспокойство. Даже не раздражение, которое захлестывало до тошноты, когда по имени к нему обращался отец. Дрожь зарождается где-то внизу живота, раскатывается по всему телу, когда Ястреб тянет по буквам - Тойя. У всего остального мира хотелось отнять это имя, убедить всех, что сын Старателя мертв. Но когда Кейго выдыхает в губы имя снова, он хочет жить - как никогда.

    — Это всё заживёт. Я живучий, ты знаешь, — пальцы скользят вдоль позвоночника птицы, выводят хитрые горячие узоры. Кожа слишком гладкая, слишком шелковистая - такие на ощупь зарубцевавшиеся шрамы. Даби хочет надеется, что зажило всё хорошо, что целители Комиссии не зря едят свой хлеб. Собственные ожоги такая мелочь в сравнение с тем, что он оставил на его спине. — В спальню, да. В спальню... — злодей поднимается с трудом, тянет Таками за собой. Как расцепить объятия хоть на миг? Хотя бы чтоб расстегнуть пряжку чертового ремня. — Назовешь меня по имени снова, Кейго?

    Отредактировано Dabi (2022-05-31 18:52:19)

    +1

    30

    Дорога до спальни — лабиринт, который они преодолевают не сразу. Кейго оставляет за собой следы: вслепую дёргает липучки и шнуровку на сапогах, вышагивает из них уже на пороге кухни (обувь остаётся где-то на границе коридора); вышагивает из штанов, оставляя их в центре гостиной; едва не запинается о низкий столик, смеётся, целует. Целует, целует ещё, губы горят то ли от чужой температуры, то ли от постоянного трения. Не чувствуется уже ни линия шрамов, ни полоса скоб поперёк подбородка. Чувствуется только горячий язык, знакомый вкус во рту, тёплое дыхание.

    — Тойя, — на выдохе. — Тойя, — стоном, когда горячие ладони пробираются под костюм дальше, ниже поясницы. Встают дыбом волоски на шее, до щекотного топорщатся редкие перья на крыльях. Кейго фыркает, старается выровнять сбившееся дыхание. — Хочу проверять твою живучесть исключительно через постель, — то ли угрожает, то ли обещает. Гладит ладонями лицо, рассматривает, будто увидел в первый раз. — У тебя взгляд поменялся… Из-за волос, наверное. Тебе идёт. Цвет. И этот взгляд, — сопровождая каждую фразу коротким поцелуем в веки, переносицу, кончик носа, Кейго слепо затягивает Даби в спальню.

    Кровать находится быстро, стоит только сделать несколько шагов вперёд. Они снова падают, но на этот раз нет риска отбить кому-нибудь копчик или позвоночник — под спиной у Даби ворох подушек и пары мягких одеял. Кейго вдруг думает — он спал здесь. Всё это время. Не на диване ведь? Нет?

    — Ты спал здесь? — спрашивает, выныривая руками из рукавов костюма, дёргает его ниже по бёдрам и оставляет как есть, отдавая всё остальное на откуп знакомых рук. — Ты спал здесь, — ласковое утверждение, ласковая улыбка. — Я хочу тебя. Хочу. Хочу. Тебя, — поцелуй, ещё один, короткий, кусачий. — Хочу тебя трахнуть, Тойя, — голос проседает едва-едва, против воли, почти незаметно для разума. Янтарный взгляд блестит в солнечном полумраке спальни, он видит каждую пылинку в воздухе, каждую эмоцию на лице перед собой. — Я скучал по этому. По тебе в своей кровати. По нам. По тому, как ты на меня смотришь. Только ты на меня так смотришь.

    Кажется, если он заткнётся, то начнёт думать, что делает. Начнёт анализировать каждое своё действие. Поэтому лучше не затыкаться, верно? Лучше болтать, говорить всё, что приходит в голову. Говорить, говорить, говорить. Прерываться на поцелуи, на ласки, на желание распробовать на вкус.

    Стянуть с него собственные штаны — та ещё морока, путаются пальцы, мысли, слова на языке.

    — Ты такой красивый. Я всегда хотел тебе сказать, — кусачее касание на выступающем нижнем ребре. — Думал, что тебе не понравится, если скажу. — Ещё одно, ниже, у пупка. Если он не почувствует, то почувствует сам Кейго, тепло, глянцевость шрама под языком, сокращение мышц. Вставший член ложится в ладонь привычно, и эта привычность колко отзывается внизу живота. — Может даже хорошо, что другие не видят. Не хотят замечать. Потому что так ты будешь только моим, — слова почти сливаются в монотонное бормотание, пальцы привычно проходятся по линии пирсинга, обнимают головку, ласкают настойчиво, на грани пытки. — Ты меня ужасно испортил. Тойя. Слышишь? Тойя, — навалившись на него всем весом, Кейго чувствует, что они почти тонут в чёртовых одеялах. В ладони становится влажно, но куда важнее — влажный поцелуй, долгий, удушающий. — Никогда никого не хотел так, как тебя.

    +1


    Вы здесь » shakalcross » фандом » underneath the scars


    Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно